Редукционизм и развитие морфологии и систематики

Опубликовано в 1977 г.. Печатается по рукописи 1972 г.
Определение и формы редукционизма
Положение в биологии
Проблемы морфологии
Перспективы и заключение
ЛИТЕРАТУРА

1. Определение и формы редукционизма. Мне неизвестно, кто первый предложил термин "редукционизм". Сейчас этот термин широко используется в литературе по теоретической биологии (см., например: Энгельгардт, 1970, с. 8-11), но его нет даже в таком почтенном философском справочнике, как новейшая пятитомная философская энциклопедия (Однако из алфавитного указателя можно узнать, что термины "редукционизм", "сциентистский редукционизм" и "редукционистский этап неопозитивизма" употребляются в "Философской энциклопедии". Из них ясно, что, например, неопозитивизм претерпел "редукционистский" этап (попытки построить все познание "по образцу физики" (т. 5, с. 174). "Сциентистский редукционизм проявляется в понимании природы человеческой психики (бихевиоризм, классический фрейдизм, физиологизм в психологии)". На с. 330 того же тома в статье "Фикционализм" указывается на структурализм - редукционизм в литературоведении, который пытается свести художественный образ к материи, в которой он выражается, что значит отрицать за эстетическим бытием собственный характер его устроения. Мы видим чрезвычайно широкое применение термина "редукционизм". (Примеч. авт.)). Есть родственные слова "редукция" и "сводимость", но они касаются преимущественно логики и далеко не охватывают всей проблемы. Причиной этому является то, что понятие редукционизма относится к области бурно развивающейся философии науки, разрабатываемой преимущественно учеными, а не специалистами-философами. Одно из пониманий редукционизма доминирует у представителей молекулярной биологии. По Энгельгардту (с. 8), "редукционизм обозначает принцип исследования, основанный на убеждении, что путь к познанию сложного лежит через расчленение этого сложного на все более и более простые части и изучение их природы и свойств. Предполагается, что, сводя сложное к совокупности или сумме его частей, мы, изучив последние, получим сведения и о свойствах исходного целого". В таком виде редукционизм противополагается органицизму, который "заранее постулирует невозможность сведения сложного к простому". Энгельгардт (с. 9) указывает, что "позиции органицизма основываются на постулате, формулирование которого некоторыми приписывается еще Платону и согласно которому целое есть нечто большее, чем простая сумма его частей". В такой формулировке редукционизм есть материалистическое учение, органицизм-идеалистическое, иначе этот спор повторяет старый спор механизма (или механицизма) и витализма. Но утверждение, что целое больше суммы своих частей, вовсе не обязательно является уступкой идеализму. Можно привести много высказываний, ограничусь одним. Один из лидеров современной "синтетической теории эволюции" (СТЭ) Дж. Гексли пишет (цит. по: Ильин, Смирнов, 1971, с. 25): "Мы должны остерегаться редукционизма... Из того факта, что мы произошли от антропоидных предков, не следует, что мы являемся ни чем иным, как развитыми обезьянами... Организация есть всегда больше, чем сумма составляющих ее элементов". Расхождение основано на игнорировании того, что надо различать аддитивные и конститутивные свойства. Например, стоимость слитка золота аддитивна по отношению к стоимости частей слитка, но стоимость алмаза в десять карат значительно выше, чем сумма стоимостей десяти алмазов по одному карату. Молекулярный вес равен сумме весов атомов, но свойства воды вовсе не равны сумме свойств водорода и кислорода. Здесь вступает в силу взаимодействие элементов.

Другое понимание редукционизма принадлежит палеонтологу Симпсону (цит. по: Депенчук, 1971, с. 97) и противополагается им композиционизму; речь идет "о соотношении исследований на организменном (и надорганизменном) уровне с исследованиями на молекулярном уровне биологического объекта и о возможности использования молекулярных моделей (в частности, структурной модели ДНК) для интерпретации явлений высшего уровня". С точки зрения Симпсона и других представителей СТЭ, эта теория не "сводится" к молекулярной биологии и нуждается в особых понятиях: естественный отбор и пр.

Третье значение редукционизма-сведение всей социальной эволюции к биологической. Это прежде всего разные формы социал-дарвинизма, которые наиболее представляет Р.А. Фишер. Противниками редукционизма в этой форме являются и марксизм, и разнообразные биологические учения (например, Н.П. Дубинин, Тейяр де Шарден и др.).

Противники редукционизма вовсе не являются, как мы видим, всегда идеалистами. Но и редукционизм вовсе не обязательно связан с материализмом. Упомяну четвертое понимание редукционизма - пифагорейское понимание: "Числа управляют миром" - и вытекающее из него стремление астрономов от Эвдокса и Аристарха до Коперника и Кеплера свести все движения планет к совокупности круговых (у Кеплера обобщение: эллиптических) равномерных (у Кеплера равномерность движения понимается в новом смысле) движений. Из этого краткого обзора ясно, что редукционизм может иметь различный смысл даже в пределах биологии. Противники редукционизма, естественно, тоже многообразны, и их позицию лучше всего обозначить термином "ирредукционизм" (по аналогии с термином "иррационализм"). И здесь мы должны различать два основных аспекта редукционизма и ирредукционизма: онтологический и методологический. Онтология касается вопроса об истинно сущем, и здесь родоначальником редукционизма можно считать великого схоластика Виллиама Оккама с его "бритвой": "Entia non sunt multiplicanda praeter necessitatem" (История философии, 1941, т. 1, с. 478): "Сущности не следует умножать без необходимости". Иначе, в науке следует стремиться по мере возможности сводить сущности к одной и ликвидировать "ложные" сущности. В этом смысле работа Менделя имела чисто редукционистский характер. Разнообразие второго поколения гибридов до Менделя пытались объяснить ослаблением "силы наследственности". Но Мендель показал, что никакого ослабления "наследственной силы" не требуется для объяснения этого разнообразия: все дело в комбинации материальных сущностей, которые теперь называются генами.

Принимая значение понятия редукционизма в широком смысле, мы должны признать огромность его заслуг в истории науки. И можно сказать, что его эвристическое значение, вероятно, никогда не исчезнет. Из заслуг редукционизма упомянем хотя бы электромагнитную теорию света или механическую теорию теплоты. Естественно, что у многих ученых возникает убеждение, что только онтологический редукционизм имеет полное право на существование, ирредукционизм же может быть лишь терпим до поры до времени. Для обоснования претензии на монополию редукционизм должен быть дополнен "интегратизмом" (термин В.А. Энгельгардта), т. е. завершением обратного пути от простого к сложному с тем, чтобы все имеющиеся факты определенной области науки уложились в одну непротиворечащую систему. Если редукционисты склонны утверждать, что только на пути редукционизма можно достигнуть решительных успехов в науке, то ирредукционисты вовсе не склонны претендовать на монополию. Они признают полностью все успехи редукционистов, но полагают, что в разных областях бытия или на разных уровнях могут иметь значение конечные реальности, несводимые друг к другу. И в точных науках, достигших высокого уровня свободомыслия, например в физике, мы имеем мирное сосуществование редукционистов и ирредукционистов. Эйнштейн, одной из величайших заслуг которого было сведение (редукция) двух самостоятельных законов сохранения (вещества и энергии) к одному, до конца жизни остался убежденным редукционистом и пытался построить единую теорию поля. Но огромное большинство физиков принимают наличие четырех несводимых к чему-либо единому видов полей. Они умножали "сущности" и не верили в возможность редукции. Тут нельзя говорить об опровержении В. Оккама, так как он запрещал умножать сущности лишь "сверх необходимости". Крайние редукционисты, запрещая вводить новые сущности даже в случае необходимости, в такой же мере не понимают завет Оккама, как и те, которые умножают сущность без всякой надобности.

Но под "сущностью" понимают конечную, элементарную реальность. Но есть и иные понятия, полезные в науке. Упомяну как важнейшие два: эпифеномен и фикция (Понятие "эпифеномен" не выделено в "Философской энциклопедии", но употребляется, судя по указателю. Смысл его ясен из применения (т. 5, с. 277): "Учение о формировании умственных действий позволяет преодолеть понимание психических явлений как лишенных собственной сущности эпифеноменов, истинные механизмы которых приходится искать за пределами психологии". На с. 545 того же тома в статье "Экономический материализм" говорится: "Выведение допускается экономическим материализмом только как начинающееся сразу с экономики, к "органам" и эпифеноменам которой сводятся в конечном счете все другие сферы". (Примеч. авт.)). Эпифеномен вполне реален, но, являясь результатом взаимодействия элементарных частей, не претендует на "конечную реальность". Что касается фикций, то это понятие кажется совершенно немыслимым как противоречащее здравому смыслу, но нередко оказывается полезным в науке. Одно и то же понятие может в разные периоды развития науки носить характер сущности, эпифеномена или фикции. Например, огонь считался ранее элементом или непосредственным выражением особой сущности, теплорода. Сейчас это рассматривают как эпифеномен, но от этого огонь жжется ничуть не меньше, чем раньше.

Обратный процесс: от фикции или эпифеномена к сущности- мы наблюдаем в истории понятия всемирного тяготения. При признании истинной реальности только за атомами (механический материализм) всемирное тяготение могло иметь значение только полезной фикции, так как, согласно старому изречению, восходящему к схоластике, "тело не может действовать там, где его нет". Были попытки толковать тяготение как результат взаимного экранирования: здесь тяготение приобретает характер эпифеномена. Кроме атомов, допускают еще существование мельчайших частиц, подобных нейтрино. Но в современной физике принимают понятие гравитационного поля как некоторой конечной реальности. Подобную же эволюцию понятия от фикции к вполне ясной реальности мы имеем в математике, где введение в число нового толкования (в смысле направления) сделало вполне понятными отрицательные, комплексные числа и кватернионы.

Все это иллюстрация к старым философским спорам. Античные философы, как правило, стремились к совершенно достоверному знанию и ему противополагали мнение, т. е. не вполне обоснованное суждение. Кант различал аналитику чистого разума, где все совершенно (аподиктически) достоверно, и диалектику чистого разума, заключающую в себе принципиально неразрешимые человеческим разумом антиномии. Гегель придал диалектике возвышенный смысл, утверждая, что все наше познание антиномично, но эти антиномии разрешаются путем снятия противоречий в синтезе и что этот процесс бесконечен на пути движения человеческого разума к познанию Истины. Примеры такого снятия противоречий можно видеть в разрешении кантовской антиномии о пространстве - пространство не конечно и не бесконечно, а безгранично - или в современном снятии противоречий волновой и эмиссионной теории света.

Пересмотр многих основных понятий в науке XIX в. и особенно XX в. делает совершенно устаревшим бытующее еще среди многих ученых мнение, что мы должны требовать вполне реальное истолкование любому используемому нами понятию. Мы имеем право пользоваться и заведомыми фикциями, если они помогают нам в решении основной цели науки: давать возможно точное, полное и краткое описание явлений, допускающее возможность прогноза и как высший результат - управления явлениями. Но дальше идет раздвоение. Некоторые ученые и философы факт пересмотра многих, казалось бы, совершенно достоверных положений рассматривают как довод в пользу мнения, что и не нужно подводить какую-либо реальную основу под научную теорию и что все наши понятия, в сущности, являются фикциями. Такого мнения держится философ Файхингер (Faichinger) с его философией фикции "как бы" ("als ob"). Эту же мысль выразил Ницше словами: "Истина есть наиболее целесообразное заблуждение".

Думаю, что не ошибусь, если скажу, что большинство философов науки не разделяют эту крайнюю точку зрения и, не запрещая пользоваться в науке полезными фикциями, полагают, что надо стремиться к тому, чтобы строить науку, используя понятия, имеющие ту или иную степень реальности. Здесь приобретает особое значение методологический ирредукционизм, широко использующий разнообразные понятия для характеристики эпифеноменов на разных уровнях.

Методологический ирредукционизм вполне совместим с онтологическим редукционизмом. Хороший пример можно привести в отношении мировоззрения и методологии Лапласа. Судьба его прекрасно изложена в статье академика А. Колмогорова (1970) "Настольная книга исследователей" (рецензия на книгу А.С. Менина и А.М. Яглома "Статистическая гидромеханика"). Идея Лапласа: проинтегрировать дифференциальные уравнения, выражающие законы природы с начальными условиями, и будущее станет неограниченно предсказуемым. Как пишет Колмогоров: "Наивность такой картины прогресса науки давно стала очевидной... Провозглашенное Лапласом чисто "детерминистическое" описание применимо лишь к "макроскопическим" явлениям, где "случайности уравновешиваются", и из вероятностных закономерностей микромира возникают строгие законы макроскопических движений". В той же статье Колмогоров указывает, что идеал Лапласа потерпел новое поражение и там, где он до конца XIX в. казался вполне приложимым, именно в механике непрерывных сред: "...в меру применимости дифференциальных уравнений гидро- и аэромеханики движения жидкостей и газов должны поддаваться расчету при помощи интегрирования этих уравнений". Но оказывается, что в толстых трубах и при достаточно больших скоростях возникают "турбулентности", завихрения, которые невозможно рассчитать старыми методами. И, однако, математики не отступили перед трудностями и в конце концов после упорного труда создали новый аппарат для статистической характеристики турбулентных движений.

Этот интереснейший пример из истории точных наук весьма поучителен для всех наук. Он прежде всего опровергает широко распространенное мнение, что только на философской основе детерминизма может развиваться точное естествознание. Лапласовский детерминизм на микроуровне сменился в современной физике индетерминизмом, и от этого физика не проиграла, а выиграла как точная наука. Лапласовский детерминизм был не только онтологическим по идее, но и методологическим редукционизмом. Целое могло быть построено, используя термин Энгельгардта, лишь на пути интегратизма. Но так как процессы, например, в биологии чрезвычайно сложны, то приложение математики к биологии очень ограниченно; этого мнения не так давно держался и академик А. Колмогоров, сейчас он его изменил. В частности, был широко распространен аргумент против возможности математической трактовки органических форм: форма есть эпифеномен сложнейших процессов и потому (не принципиально, а лишь практически) не может подлежать математической трактовке. Мы видим на примере турбулентностей, что достаточно сложные эпифеномены могут подлежать математической трактовке. Но современная физика отвергает монополию редукционизма не только методологического, но и онтологического, так как признает существование разных, несводимых друг к другу физических полей.

2. Положение в биологии. Редукционизм проходит широким фронтом через всю биологию и имеет очень много видов. Вся биология сводится в конечном счете к физике и химии. Вся эволюция вплоть до макро- и мегазволюции сводится к микроэволюции. Вся наследственность, включая проблему осуществления, сводится к взаимодействию генов, которые в конечном счете сводятся к перестановке в ДНК. Вся морфология и систематика сводятся к физиологии и историческому развитию организмов. Все поведение организмов, включая сознательную разумную деятельность человека, сводится к сумме рефлексов условных и безусловных. Происхождение самых сложных математических способностей, этических и эстетических идеалов сводится к деятельности основного фактора эволюции-естественного отбора. В защите редукционизма очень ясен и эмоциональный элемент: вспоминают печальные (и далеко не изжитые) последствия эпохи 1948-1964 гг., когда редукционизм подвергался гонениям, и защиту ирредукционизма пытаются истолковать как попытку реабилитации указанного периода. Широко распространено мнение, что всеми своими успехами биология обязана редукционизму. Так ли? Успехи молекулярной биологии, конечно, огромны и целиком связаны с редукционизмом, приложением химии к биологии, использованием новейших технических достижений: электронный микроскоп и пр. Но они все-таки не идут в сравнение с успехами физики и астрономии, и, кроме того, многие успехи биологии не связаны с редукционизмом. Наиболее крупные успехи любой науки надо определить по ряду критерием, я бы привел четыре:

  •  
    •  
        1. революционный характер новых открытий, связанный с необходимостью пересмотра мировоззрения;
        2. математический, точнее, жесткий характер новых теорий, дающий узкие интервалы для сравнения опытных и теоретических данных;
        3. неожиданность новых достижений;
        4. важные практические достижения.
        1. систематика не сводится к филогении;
        2. естественная система не сводится к иерархии;
        3. макро- и мегаэволюция не сводятся к микроэволюции;
        4. понятие реальности в таксономии чрезвычайно многообразно, и высшие формы таксономической реальности требуют пересмотра философии не только систематики, но и всей биологии;
        5. проблема целесообразности не является единственной ведущей проблемой эволюции;
        6. но и проблема целесообразности неразрешима только на путях селектогенеза;
        7. проблемы математизации систематики и трансформизма гораздо шире проблем, разрешаемых распространенными методами.
        1. они отнюдь не отличаются ясностью и универсальностью;
        2. они имеют по преимуществу отношение к логике, общественным наукам и совершенно слабое-к биологии
        3. понятия формы и структуры считаются если не синонимами, то очень родственными понятиями, тогда как в биологии они отчетливо отличаются, хотя дать ясное отличие в определении этих понятий не легко;
        4. наконец, в определении Кондакова о форме говорится как о внутренней структуре, тогда как общепринято в форме видеть нечто внешнее.
      •  
          Сосуд она, в котором пустота,
          Или огонь, мерцающий в сосуде?
        1. форма и сущность,
        2. форма и материя,
        3. форма и содержание,
        4. форма и процесс,
        5. форма и функция.
        1. первичный метод: две пары самостоятельных выпячиваний первичного кишечника;
        2. выпячиванием от переднего пузыря с последующим разделением на два;
        3. выпячиванием от задней кишки с последующим разделением на два;
        4. отшнуровыванием плотных выступов от средней и задней части кишки с последующим появлением полости;
        5. путем скопления изолированных клеток, так называемых мезенхин, вне всякой связи с первичным кишечником.
        1. Проблема приспособления есть ведущая проблема эволюции - она является важной, но не главной проблемой (ателизм, восходящий к Ламарку),
        2. Реальные целеполагающие начала в природе отсутствуют (reservatio mentalis - за исключением человека) - они присутствуют (эвтелизм).
        3. Целесообразность в природе носит исключительно утилитарный характер - она может носить и эстетический характер.
        4. Целесообразность мыслима только в отношении организма - она может носить и надорганизменный характер.
        5. Развитие целесообразного не может превышать потребности - мыслима сверхполезность (гипертелия).
        6. Возникновение целесообразного не может предшествовать потребности - может предшествовать (преадаптация).
        1. учение о листорасположении или филлотаксисе, восходящее к А. Брауну (1830);
        2. математическая трактовка спиральных раковин, восходящая к Мозели (1838 г.). Неизвестны Томпсону работы русских авторов Миловича и Жирмунского. Первая работа Миловича (1912) носит название: "Вихревая теория аппарата и камеры турбины: ее тождество теории форм туманностей и раковин улиток". Вторая (1914)-"Нерабочий изгиб потока жидкости";
        3. понятие криволинейной симметрии Д.В. Наливкина (1925, 1965). Работа Наливкина осталась почти незамеченной биологами, сейчас принцип криволинейной симметрии отмечается как важный шаг в развитии учения о симметрии.
        1. биомеханическое, восходящее к Галилею и Борелли;
        2. биофизическое, восходящее к Эйлеру и представленное в значительной степени школой Рашевского;
        3. биохимическое, представленное молекулярной биологией, тесно примыкающей к генетике, восходящей к Менделю.

    • Нечего говорить, что успехи современной физики полностью удовлетворяют всем четырем критериям. Что же касается господствующих течений в биологии, то, начиная с молекулярной биологии, они вменяют себе в заслугу стабилизацию селектогенеза (неодарвинизма) и его защищают, ссылаясь на недопустимость пересмотра основных мировоззренческих постулатов. Стабильность селектогенеза, насчитывающего более ста лет, записывается ими в актив. Но точные науки посягнули на авторитеты гораздо большей давности и создавшие учения несравненно большей точности (Евклид, Ньютон. Лавуазье).

      Математизация биологии идет сейчас широким фронтом, но во многих областях истинную математизацию смешивают с применением компьютеров даже там, где нет достаточно разработанных теорий-необходимого условия, по словам Н. Винера, для успешного применения компьютеров. Коснемся неожиданности. Прекрасны слова М. Горького: "Искусство живет вымыслом, наука осуществляет вымысел". В XX в. не только в физике, нo и в биологии мы имеем случаи осуществления или реабилитации сказок или мифов. Пересадка сердца у живого человека вряд ли допускалась самым смелым хирургом лет сто назад, она была предвидена сказкой Гауффа "Холодное сердце" и совершенно не связана с редукционизмом или молекулярной биологией. Непредвиденные высокие психические особенности дельфинов (живут в одной экологической нише с совсем глупыми акулами), дружба с человеком реабилитировали античный миф о герое, приехавшем на дельфине. Поразительнейшие успехи медицины, связанные с именами Флеминга и Ваксманна, совсем не связаны с редукционизмом; скорее это возрождение на повышенном основании старого постулата Парацельса: "Природа- аптека, где Бог-главный провизор". Можно сделать общий вывод, что многие поразительные успехи экологии сделаны на путях редукционизма, но это всегда-приложение физики и химии к биологии, но наиболее поразительные успехи достигнуты при полном игнорировании редукционизма. Поэтому считать редукционизм единственно перспективным путем нет решительно никаких оснований. Но, конечно, работа в нередукциопистских направлениях труднее, так как приходится строить совершенно новые теории, а не пользоваться готовой разработанной методикой.

      Но наряду с успешно развивающимися областями биологии есть и такие, в которых таких блестящих успехов не регистрируется. Сюда относятся так называемые описательные науки: систематика, сравнительная анатомия и эмбриология, общая морфология. Имеется экспериментальная эмбриология, касающаяся прежде всего проблемы осуществления наследственных потенций организмов. Интереснейшие факты накоплены и продолжают накапливаться в огромном количестве, что касается теоретического обобщения, то тут дело гораздо хуже. Выявляется в общем два достаточно хорошо представленных идейных направления. Первое, одним из лидеров которого является Уоддингтон, не порывает с онтологическим редукционизмом, но методологически ищет новых путей к преодолению трудностей. Под редакцией Уоддингтона уже вышло три тома симпозиума "На путях к теоретической биологии" (первый том издан в переводе в 1970 г.), где выступили экологи, физики, химики, математики. Разнобой мнений огромен и производит впечатление Вавилонского столпотворения. Как правило, представители точных наук более скептически относятся к редукционизму. Но в отношении теоретической биологии в общем ставится вопрос о необходимости ее построения, и некоторые (например, Эльзассер) считают, что одному-двум поколениям биологов надо сосредоточивать все усилия на математической биологии, прежде чем возникнет подлинная теоретическая биология. Но ведь в физике математизация идет в полном согласии с теоретизированием, и как можно говорить о будущем теоретической биологии, когда уже существуют многочисленные биологические теории. Очевидно, биологи этого направления сознают, что совокупность частных биологических теорий еще не создает общей теоретической биологии. Можно только приветствовать это направление в биологии за осознание трудностей, искание новых путей и за уверенность в том, что для теоретической биологии уготовано грандиозное будущее. Методологически они порвали с редукционизмом, на очереди пересмотр онтологического редукционизма.

      Представители другого направления считают, что с теорией вполне благополучно и никаких оснований для пересмотра, а тем более для построения какой-то новой теоретической биологии нет. Это все представители последовательного редукционизма, их очень много, но и здесь различимы градации. Одной из догм таких редукционистов является убеждение, что "синтетическая теория эволюции" (СТЭ, или неодарвинизм), связанная идейно с молекулярной биологией, есть единственно научная, а остальные могут считаться окончательно отвергнутыми. Такие утверждения можно найти и у Майра, Симпсона, Д. Гексли и у других, в наиболее откровенной форме они выражены, например, А.А. Нейфахом (Природа, 1971, N 8, с. 122). Он считает "ламаркизм" в обычном понимании опровергнутым экспериментально и несогласным с хромосомной теорией наследственности. Но ведь "ламаркисты" существуют и сейчас среди ученых! На это А.А. Нейфах отвечает: "Сторонники ламаркизма существуют и в наши дни, так же как в Англии существует Общество плоской Земли, члены которого не признают, что Земля-шар". Статью А.А. Нейфаха целиком поддерживает и редакция "Природы". Но среди ученых, кроме дарвинистов и ламаркистов, существуют, например, сторонники номогенеза, наиболее выдающимся представителем которых является Л.С. Берг; появлению английского перевода книги Л.С. Берга "Номогенез" в 1926 г. способствовал Н.И. Вавилов, и она появилась с весьма дружеским предисловием Д' Арси Томпсона; в 1969 г. появилось новое английское издание "Номогенеза" с предисловием Ф. Добржанского, который, хотя и не соглашается с Бергом, но признает его одним из выдающихся интеллектов среди русских ученых; Добржанский, хотя он и поддерживает СТЭ, не считает своих противников равноценными сторонникам плоской Земли.

      Позиция догматических сторонников СТЭ закрывает путь к исканию настоящего синтеза. Эта позиция подтверждает изречение старого Т. Гексли, приведенное в качестве эпиграфа в книге "Номогенез" Л.С. Берга: "Наука совершает самоубийство, если принимает веру" (Nomogenesis, 1969): "Science commits suicide when she adopts a reed". И к такому "самоубийству" уже близки высказывания крайних редукционистов, например профессора Калифорнийского университета Гюнтера Стента, статья которого "Конец пути близок" опубликована в "Литературной газете" 3 ноября 1971 г. (с. 12). Стент считает, что сейчас наука близится к своему концу, предстоит еще большая работа, но много ли в ней смысла? В статье мы находим потрясающие мысли: "А генетика не только ограничена, но и цель ее-понять механизм передачи наследственной информации-почти достигнута. Поистине (и здесь от меня, пожалуй, отрекутся те, кто допускает мою правоту в двух предыдущих примерах) ограничены даже такие, куда шире задуманные научные дисциплины, как химия и биология. Ведь в конце-то концов они ставят перед собой определенную ограниченную задачу-изучать поведение молекул и молекулярных соединений. Разумеется, общее число молекул чрезвычайно велико, а количество реакций, которые они могут претерпевать, просто необозримо, но задача, как и задача географии, ныне ограничена. Что же касается биологии, то нерешенными там остались лишь три глубокие проблемы: происхождение жизни, механизм дифференциации клеток и функциональная основа высшей нервной системы. Я верю, что молекулярная генетика в ближайшем будущем даст нам ключ к решению этих проблем". Стент для одной дисциплины физики допускает принципиальную возможность бесконечного развития, но тут размышления приводят к такому состоянию, когда все менее становится ясным, что же в конце концов пытается установить ученый. По Стенту (и это мнение отнюдь не стоит изолированно), эволюция предназначила мозг человека к тому, чтобы успешно справляться с поверхностными, каждодневными явлениями, а отнюдь не к разрешению таких глубоких проблем, как природа материи или космоса. Конечно, это утверждение стоит в резком противоречии с фактами, ведь у человека появились изумительные математические, философские, музыкальные и другие способности. Значит, какими бы ни были факторы, приведшие человека к его состоянию, они, очевидно, не препятствовали развитию способностей, не имеющих никакого отношения к "поверхностным, повседневным явлениям", но слепо верующий в сводимость всех наук к физике человек этих фактов не замечает. Если биология в целом сводится к химии и физике, то ясно, что и частные биологические дисциплины, как систематика, сравнительная анатомия, не имеют самостоятельного значения и никаких перспектив к развитию. Любопытно, что отношение к перспективности наук изменилось. На пороге XIX и XX вв. знаменитый лорд Кельвин, выдающийся представитель уже тогда весьма разработанной науки-физики, высказал мнение, что в физике основные проблемы уже решены и остается доделать "детали".

      Сейчас это мнение приводится как классический пример грубейшей ошибки в прогнозе крупного ученого. Но в конце XVIII в. близкий конец ряда наук (зоологии, ботаники, математики, и др.) предрекал один немецкий профессор, в ответ на что К. Бэр написал замечательные слова: "Наука вечна в своем стремлении, неисчерпаема в своем источнике, неизмерима в своем объеме и недостижима в своей цели". Наличие двух категорий ученых, из коих одни считают многое окончательно установленным, а другие отрицают окончательно установленные истины и видят бесконечный путь развития человеческой мысли, связано не с эрудицией или талантом исследователя, а с его философским темпераментом. Для одних важно обладание истиной, для других наиболее интересен сам процесс искания истины. Это различие давно было отмечено великим немецким писателем Лессингом. Эта чисто эмоциональная сторона воззрений ученых может быть иллюстрирована многими примерами, приведу один чревычайно яркий, основанный на воспоминаниях нашего физика Иоффе о выдающемся голландском физике Лоренце (Д. Данин. Памятные встречи.- Наука и жизнь, 1961, № 8, с. 31.). Лоренц, вспоминая свои общепризнанные достижения, говорил: "Я был счастлив и считал, что внес свой вклад в прочные завоевания науки... И вдруг-квантовые скачки Бора, странная модель атома, несовместимая с прежними представлениями об однозначном и непрерывном течении физических процессов. Способны ли мы вообще узнать истину и имеет ли смысл заниматься наукой?" Иоффе пытался внушить старику оптимистический взгляд на будущее физики, но безуспешно. Лоренц отвечал: "Я потерял уверенность, что моя научная работа вела к объективной истине, и я не знаю, зачем я жил; жалею только, что не умер пять лет назад, когда мне все представлялось ясным". Как известно, Лоренц вплотную подошел к специальной теории относительности, но с таким умонастроением он не мог сделать того решительного шага, который сделал Эйнштейн; но и подлинный революционер в науке. Эйнштейн не сделал шага, который сделали Бор и Гейзенберг. Убеждения чувства, против которых бессильны все доводы разума и которые не связаны ни с какими классовыми, религиозными или иными догматами, свойственны и корифеям науки. Ч. Дарвин, встретившись с серьезными фактами, противоречащими созданному им селектогенезу, в одном из писем откровенно признался: "Мне жаль естественного отбора"! К. А. Тимирязев вспоминает, что Д.И. Менделеев не слушал никаких резонов в пользу превращения элементов, обнаруживая этим свои убеждения чувства. Нечего и говорить, что у самого К.А. Тимирязева с его бурным темпераментом нетрудно обнаружить убеждения чувства: он не терпел никаких возражений против дарвинизма. Это настроение было широко распространено за границей. Д'Арси Томпсон вспоминает о своем учителе, профессоре Альфреде Ньютоне, для которого не было никаких трудностей в дарвинизме (предисловие к "Nomogenesis" Л.С. Берга). И сейчас очень многие биологи так думают. Убеждение в "окончательном решении" того или иного вопроса некоторые, наиболее искренние, обосновывают прямой ссылкой на авторитет. Великолепный пример приводит Галилей в своих знаменитых "Диалогах" (русский перевод, 1948, с. 92). Сагред (выражает мысли Галилея) приводит спор между врачами галенистами (платониками) и перипатетиками (сторонники Аристотеля) о том, идут ли нервы от мозга (галенисты) или от сердца (перипатетики). Анатом показал отхождение нервов от мозга, разветвление и то, что они лишь в виде одной тонкой ниточки доходят до сердца. Он спросил перипатетика, не ясно ли, что нервы идут от мозга. Но перипатетик, подумав, сказал: "Вы мне показали это так ясно и ощутимо, что если бы текст Аристотеля не говорил обратного-а там прямо сказано, что нервы зарождаются в сердце,-то необходимо было бы признать это истиной". Современные защитники авторитетов и "окончательно установленных" истин так откровенно не говорят, их обычные выводы-полное или почти полное соответствие экспериментов с защищаемыми ими взглядами и недопустимость введения каких-то "потусторонних" и "сверхъестественных" факторов.

      Вернемся к Кельвину и постараемся извлечь урок из классической ошибки этого выдающегося ученого. Все экспериментальные данные физики укладывались, по его словам, в непротиворечивую систему, кроме двух "облачков". Но годились ли физические представления физики его времени для того, чтобы дать удовлетворительную, непротиворечивую картину всего мироздания за пределами эксперимента?

      Конечно, нет, и это было хорошо известно самому Кельвину. По поводу спора о возрасте Земли и геологических отложений между физиками (Кельвин и Гельмгольц) и геологами произошло большое расхождение, и сам Кельвин допускал возможность влияния какого-то неизвестного фактора. Известны гравитационный и фотометрический парадоксы того времени. Второе начало термодинамики приводило или к гипотезе тепловой смерти, или к признанию конечности Вселенной во времени, или к совершенно невероятной Вселенной по Больцману. Мировой эфир был полон противоречий. Обе враждующие гипотезы о соотношении атомных весов: господствующая - о полной независимости и Проута - о кратности атомному весу водорода - не соответствовали фактам. Небосклон механистического мировоззрения, которого придерживался Кельвин, был покрыт не облачками, а тучами, но так как он твердо верил в свою картину мира, а в области эксперимента было в общем благополучно, то он и произнес свою речь.

      Современные биологи - представители СТЭ, генетики и молекулярной биологии-повторяют все ошибки Кельвина: чрезмерное доверие к эксперименту, игнорирование данных, лежащих вне эксперимента и всех тех возражений, которые выдвигались выдающимися учеными против редукционистской догматики. В самых разнообразных областях биологии можно указать на большое число высказываний крупных ученых, которые вовсе не разделяют ультраредукционистского энтузиазма. Прежде всего в самой молекулярной биологии даже такие корифеи, как Чаргафф, отнюдь не страдают головокружением от успехов. Ряд имен (Э.В. Синнот, И. Хаас, Г. Шрамм, Ф. Дессауэр, Э. Гаррис и др.) приводят А.Я. Ильин и И.Н. Смирнов (1971, с. 24). Появляются рекомендации несколько заслониться от ослепительного света молекулярной биологии, чтобы лучше разглядеть проблемы, лежащие вне ее компетенции (Александров, 1970). В этой интересной статье В.Я. Александров приводит множество старых, хорошо позабытых или игнорируемых фактов и новых, показывающих, что нередукционистский подход к проблеме поведения распространяется даже на клеточный уровень. Известно, что ультраредукционистский подход в толковании поведения простейших организмов (и даже далеко не простейших) защищался в свое время М.Ж. Лебом, который все поведение сводил к сумме тропизмов. Не менее выдающийся ученый Г.С. Дженнингс показал, что хотя в некоторых случаях теория тропизмов подтверждается, как правило, однако даже в поведении инфузорий целое управляет частями, а не части целым. Аналогичный спор шел и в отношении высших организмов; многие, следуя И.П. Павлову, рассматривали всякий инстинкт и даже разумное поведение как сумму рефлексов. Мощное и весьма продуктивное направление этологии исходит из целого организма и не считает поведение суммой рефлекторных актов.

      В твердыне современного редукционизма - генетике - раздаются критические высказывания. Можем проследить последовательные фазы генетического редукционизма. Еще один из основоположников хромосомной теории - А. Вейсманн рассматривал наследственную плазму (соответствует современному понятию генотипа) как совокупность детерминантов, каждый из которых ответствен за определенный участок тела. Правда, и он принужден был признать некоторую совсем нередукционистскую "жизненную связь" ("Vitale Bindung"), регулирующую действия детерминантов. В первый период развития генетики господствовало мнение, что элементы генотипа - гены - ответственны за определенный признак: в крайнем выражении это мнение привело к десятичной классификации генов по признакам А. С. Серебровского. В 1969 г. Э. Майр (см.: Уоддингтон, 1970) пишет: "Наши представления о связи между геном и признаком подвергались значительному пересмотру, и фенотип все больше рассматриваются не как мозаика отдельных признаков, контролируемых генами, но как совокупный продукт сложной взаимодействующей системы - целого эпигенотипа". Но такое мнение высказано давно Т. Морганом в его крупнейшей лекции (1922 г. и в работе 1923 г., см.: Любищев, 1925). Сейчас широко распространена третья стадия редукционистского толкования генотипа: "Один ген - один фермент". Но многие компетентные биологи считают ферменты, гормоны и прочее только пусковыми механизмами. В прекрасной книжке Уиггльсуерса (Wigglesworth, 1959, с. 101) читаем: "Гормоны часто называют стимуляторами. Они, так сказать, ключи, которые открывают отдельные двери; но то, что находится за дверьми, не имеет никакого отношения к особенностям ключа". Пытаются найти какой-то выход в простом взаимодействии генов или ферментов, хотя многие (например, Дубинин) указывают, что уже на уровне хромосом идут регулятивные процессы и природа регулятивного начала остается совершенно неясной. Не уподобляются ли все догматические редукционисты тому госамскому мудрецу, который продавал дом и принес кирпич в качестве образца.

      Очень сильное брожение сейчас-в области систематики и эволюционной теории, хотя сторонники СТЭ стараются внушить мысль, это здесь все благополучно. Здесь я не касаюсь этих сложнейших проблем, так как они составляют главное содержание моих теоретических работ, хотя и там термином "редукционизм" не пользуюсь. В них критикуется редукционизм разных видов:


      Отсылаю интересующихся к цитированным работам. В этой области нарождаются и в значительной степени возрождаются направления, связанные с именами Л.С. Берга (номогенез) и П. Кропоткина (взаимопомощь как фактор эволюции).

      3. Проблемы морфологии. Морфология, конечно, теснейшим образом связана с систематикой и эволюционным учением, но не сводится к ним, и здесь проблематика, пожалуй, еще более сложна и запутана, чем в указанных разделах биологии. Проблематика одного из разделов морфологии-сравнительной анатомии - дана мной в работе "Понятие сравнительной анато-мни" (1962). Здесь за недостатком места я дам только самый беглый обзор понятий и проблем, связанных с органической формой. Литература по этому вопросу огромна, но, как правило, созершенно неизвестна или сознательно игнорируется редукционистами.

      Определение понятия формы. Возьмем определение, данное в "Философской энциклопедии" (1970, т. 5): "Форма-способ организации и способ существования предмета, процесса, явления. Уже начиная с Платона в философии подчеркивается устойчивость Ф. по сравнению с вещественным содержанием и ее активность. В философии нового времени и особенно у Канта было показано не только онтологическое, но и гносеологическое значение категории формы как фактора организации процесса познания. У Гегеля важную роль играло различение внешней и внутренней формы (Соч., т. 1, с, 22-26). В современной литературе проблематика формы нередко перерастает и получает дальнейшее развитие в категории структуры (см. также "Форма и содержание")". Дальше много более крупные по объему статьи: "Форма и содержание", "Форма логическая", "Форма превращения".

      В Логическом словаре Н.И. Кондакова (1971) "форма - внутренняя структура, строение, связь и способ взаимодействия частей и элементов предмета и явления. Форма всегда находится в единстве с содержанием, т. е. с тем, что является основой предмета и явления. Форма зависит от содержания, но обладает относительной самостоятельностью и может оказывать влияние на содержание...". Отмечу следующие дефекты этих определений:


      Все эти дефекты преодолеть настолько трудно, что я не знаю авторов, давших удовлетворительное определение. Это, конечно, зависит от чрезвычайно широкого понимания понятия формы. В одних случаях слово "форма" служит для обозначения чего-то нежелательного (слово "формалист"-одно из распространенных вежливых ругательств). В известном вопросе Заболоцкого, что есть красота:- в первом понимании красота есть бессодержательная форма, во втором - эпифеномен сложного процесса. У А.К. Толстого есть слова: "Много в пространстве невидимых форм и неслышимых звуков", здесь форма имеет уже не эпифеноменальный, а субстанциональный характер. Последнее понятие, конечно, восходит к Платону (Гегель. Соч. М. 1937, т. V, с. 383-384.): "У Платона и понятие формы (эйдос) обозначало реальную определенность тела как некоей целостности, несводимой к пространственно геометрическим соотношениям элементов, составляющих вещь; каждому классу чувственно воспринимаемых вещей соответствовала некоторая "своя" форма или идеи... Платон исходил из того, что чувственные вещи возникают из взаимодействия формы и материи, причем форме принадлежит определяющая активная роль". В противоположность этому Ф. Бэкон выдвигает идею о примате материи над формой и об их единстве.

      Размышление Лейбница над противопоставлением формы и материи привело его к принятию поражающей современных ученых и философов идее предустановленной гармонии. Мы видим, что проблема формы интересовала глубочайшие умы и представляет огромную философскую трудность. Но при невозможностя дать такое определение понятия формы, которое удовлетворительно охватывало бы все многообразие этого понятия, полезно прибегнуть к тому методу, который использовал Гегель, именно определение через противоположное понятие: "Форма, во-первых, противостоит сущности... затем она и противостоит материи... Наконец, она противостоит содержанию" (Там же, с. 539). Не будем углубляться в изложение мыслей Гегеля, так как они тоже достаточно далеки от биологии, но используем этот прием в дальнейшем.

      Применение понятия формы к биологии было проведено Аристотелем, который в живых телах различал "хюле" (сырую материю) и "морфе" (то, что эту материю облекает в форму), но это противопоставление, по Аристотелю, относительно и на разных уровнях имеет разный смысл. То, что было "морфе" для одного уровня, может оказаться "хюле" для более высокого. Скажем, клетка есть "морфе" по отношению к составляющим ее атомам, но она же есть "хюле" по отношению ко всему организму. Но и организм как рабочая пчела есть "хюле" по отношению ко всему рою. Это суждение сейчас особенно актуально потому, что учение о разных уровнях в биологии очень развивается. Степень реальности формы на том или ином уровне может быть очень различной (см.: Любищев, 1971а) и издавна еще схоластики формулировали три основных понимания реальности: "Универсальное до вещи", "universalia ante rem", "универсальное в вещи", "universalia in rem" и "универсальное после вещи", "universalia post rem". Главными представителями этих трех пониманий можно считать Платона, Аристотеля и Демокрита, если говорить только об античных философах. Из огромного многообразия мыслей, касающихся формы, особенно популярна среди биологов и философов одна о единстве формы и содержания и широко распространено мнение, что именно этот взгляд разделяли основоположники марксизма, прежде всего Энгельс. Но, несмотря на краткость высказываний Энгельса о биологической форме, его взгляды гораздо шире того, что ему обычно приписывают. На с. 247 "Диалектики природы" (1949) он пишет: "Вся органическая природа является сплошным доказательством тождества или неразрывности формы и содержания. Форма и функция обусловливают взаимно друг друга. Дифференцировка формы (клетки) обусловливает дифференцирование вещества на мускулы, кожу, кости, эпителий и т. д., а дифференцировка вещества обусловливает, в свою очередь, дифференцированную форму", но на с. 245 имеются слова, позволяющие понять разнообразие морфологических проблем: "Уже здесь у монер Геккеля налицо стремление к формированию, свойственное всем белковым телам. Это стремление к формированию выступает далее у бесклеточных фораминифер, которые выделяют из себя весьма художественные раковины (предвосхищают колонии? Кораллы и т.д.) и предвосхищают форму высших моллюсков так, как трубчатые водоросли (Сифонее) предвосхищают ствол, стебель, корень и форму листа высших растений, являясь, однако, всего лишь простым бесструктурным белком". Из этих последних слов ясно, что слова о тождестве или единстве формы и содержания не говорят о полном сведении формы к содержанию, а устанавливают лишь связь формы и содержания, связь притом не жесткую, а достаточно рыхлую. Но и из слов Энгельса, как и из цитированных выше слов Гегеля, можно сделать вывод, что, не пытаясь охватить все проблемы формы, можно в пределах биологии установить ряд противоположений, где наличествуют разные формы редукционизма, причем все эти формы редукционизма отнюдь не изоморфны друг другу, т. е. не могут быть сведены к какому-то единому редукционизму. Таких главных противоположений можно различать пять:


      Коснемся кратко их.

      Форма и сущность. В этом противоположении выражен онтологический редукционизм: форма не сущность, а в лучшем случае эпифеномен: здесь можно различать разные формы понимания (о чем сказано в следующих разделах статьи), и редукционисты утверждают, что форма может быть (хотя не обязательно) сущностью; она, конечно, может быть и эпифеноменом, но таким, который методологически ничем не отличается от сущности (например, огонь, см. также цитированную раньше статью А.Н. Колмогорова). В биологии таким понятием является понятие биологического поля. Это понятие выдвигалось многими, наиболее известны взгляды А.Г. Гурвича. Одно время они были почти забыты, сейчас ясные симптомы возрождения и отрадный факт - в разработке начинают принимать участие компетентные физики и математики. Сам А.Г. Гурвич существенно изменил свое понимание поля: сначала это была "динамически предсуществующая морфа"90, очень родственная платоновскому пониманию, но позже (1944 г.) он пришел к чисто редукционистскому, эпифеноменологическому пониманию биологического поля. В биологии распространено родственное полю понятие - градиент. Здесь начало большой и долгой работы.

      Форма и материя. Слово "материя", как известно, имеет очень разное значение. Старое понимание материи тождественно с современным понятием вещества, сейчас предполагают понимать под материей все реальное вне нашего сознания, наконец, под материей можно понимать аристотелевское "хюле", т. е. то, из чего слагается некое обобщающее целое. В последнем случае мыслимо говорить о противопоставлении формы и структуры. Коснемся только первого и третьего противоположений, так как второе противоположение формы и реальности совпадает с. уже рассмотренным противоположением формы и сущности.

      Форма и вещество. Редукционизм здесь принимает форму старого механистического материалистического редукционизм а, сведения формы к свойствам вещества, подобно тому, что мы имеем в кристаллографии. Тут можно вспомнить интересные, почти позабытые работы Бючли, Румблера, Ледюка, Лизеганга и пр. Было достигнуто моделирование не только форм организмов, но и движения, например амеб и прочих.

      Независимость формы от вещества. Тот же склонный к редукционизму Румблер (Rhumbler, 1911) привел факты, где у корненожек при переходе от раковинки, сделанной из собранных песчинок, к известковой раковинке, выделенной организмом, выделенные конкременты часто вполне соответствуют по форме и расположению посторонним телам. Имеется значительное сходство в строении игол у известковых и кремневых губок: известковые иглы как бы вырезаны из куска известкового шпата.

      В работе Е.А. Шульца ("Организм как творчество") приводится ряд интересных фактов. Твердое тело в органе равновесия в двух типах (у пластинчатожаберных моллюсков и десятиногих раков) в одних случаях (в обеих группах) выделяется организмом (оно известковое), в других является песчинкой и вводится самим организмом (у раков после каждой линьки). В обоих случаях - консерватизм в строении и функционировании органа и исключительное новаторство в материале и поведении организма. И это создал естественный отбор? Блажен, кто верует.

      Сюда же, к фактам о независимости формы от вещества, относится любопытнейшее явление морфэстезии - "ощущения формы" (Noll, 1903). Регенерация у многоклеточных водорослей обычно сводилась к особой эмбриональной плазме. Но у сифонеи Briopsis нет клеточных границ и "эмбриональная плазма" находится в непрерывном движении. Однако регенерация приводит к восстановлению обычной формы, как если бы плазма была неподвижной.

      Яркие примеры морфэстезии даны в старых работах А. Г. Гурвича. Соцветие ромашек на разрезе представляет картину двух систем взаимно ортогональных парабол. При росте соцветия в наружную параболу включаются и растущие новые части. При дифференцировке цветков основная часть перестает быть гибкой. Но вершина цветка продолжает лежать на соответствующей параболе, и для достижения этого цветок приобретает искривление, даже излом (см.: Белоусов и др., 1970).

      Форма и структура. Многие ученые связывали форму организма с клеточной структурой; хорошо известно понимание организма как простого агрегата клеток у Вирхова. Мы знаем давно факты, выдвинутые против такого понимания. Формулировка Ю. Закса: "Не клетка строит организм, а организм строит клетки". В пользу этого говорят и известное еще Энгельсу строение водорослей сифоней, и известные опыты Лилля, где при дроблении кольчатого червя было задержано образование клеток, однако личинка имела нормальную для вида форму.

      Форма и содержание. Это, пожалуй, наиболее интересное, разнородное и богатое фактами противопоставление, несомненно в значительной степени пересекающееся с разобранными выше разделами. В морфологии оно затрагивает прежде всего учение о гомологии. Разнообразие этого понятия и трудности, связанные с ним, уже породили большую литературу (кратко см.: Любищев, 1962), игнорируемую защитниками СТЭ, которые повторяют упорно давно опровергнутое положение об изоморфизме понятий "гомология" и "гомофилия": они забывают, что еще в 1870 г. выдающийся эволюционист Рей Ланкестер предложил вместо гомологии два понятия - гомогению и гомоплазию и потом Плате предложил тождественное с гомоплазией понятие гомойологии. Расширение понятия гомологии (об этом можно также прочесть в "Основах сравнительной анатомии беспозвоночных" В.Н. Беклемишева) позволяет оценить интереснейшие явления, объединяемые понятиями меторизиса и стиля.

      Термин меторизис введен В.М. Шимкевичем: более узкое понятие гетеробластии принадлежит В.В. Заленскому. Гетеробластия обозначает смещение границ зародышевых пластов, например передняя кишка, развивающаяся первоначально из эктодермы, может у потомков развиваться из эндодермы. Понятие меторизиса (Шимкевич, 1910) шире и обозначает вообще перемещение границ. Превосходные примеры меторизиса приводятся Гудричем (Goodrich, 1909): 1) цефализация передней части тела, т. е. включение в состав головы все большего числа позвонков; 2) "миграция" плавников: в сравнительно анатомическом ряду в построении того же плавника перестают принимать участие задние метамеры и включаются новые, передние. В результате оказывается, что гомологичные плавники у крайних форм могут не содержать ни одной общей гомологической части: форма сохранилась, содержание полностью сменилось; 3) отношение хондриальных (образующихся на месте хряща) и накладных (на месте соединительной ткани) костей-различие, которое долгое время считалось решающим для суждения о гомологии костей. Но Гудрич, как и ряд других зоологов, считает, что кость может изменить основу своего развития. Гудрич прямо ставит вопрос, распространяется ли оссификация путем миграции остеобластов или каким-то путем "заражения", распространения тенденции образования кости на месте соединительной ткани.

      Подобных фактов можно привести множество: форма оказывается постоянной при изменении состава, и эпифеноменальное толкование этого явления на низшем уровне более или менее гомогенных образований (водопад, пламя) становится все менее убедительным, чем более гетерогенными являются разбираемые объекты.

      Введением понятия стиля биология смыкается с объективной эстетикой. По объективной эстетике существует достаточно обширная литература, как правило игнорируемая биологами. Обычны аргументы редукционистов: "Это не наука", или: "Я Вас не понимаю и не желаю понимать". Но с объективной эстетикой связан ряд имен, включая первоклассные, назову: Пифагор (учение о гармонии), Фехнер (закон Вебера-Фехнера), основатель экспериментальной психологии, минералог Виктор Гольдшмидт (приложил ряды Фурье к истолкованию мелодии). Против воли и сознания объективная эстетика вводится селектогенетиками.в учение о половом отборе. Как можно придавать (как это делал Ч. Дарвин и его последователи) красоте чисто субъективный характер и вместе с тем принимать, что пение соловья или крылья павлина или фазана-аргуса выработались благодаря устойчивости вкуса самок в течение длинного ряда поколений? Вот уж подлинно: "Верю потому, что это абсурдно". Понятие стиля приложимо там, где имеет место наличие закономерного гармонического строения, несводимое ни к функционированию, ни к одному из возможных типов гомологии (Майверт различал 21 тип). Много примеров приведено в цитированной статье Е.А. Шульца. Сюда относится сходство антенн и непарных придатков у червей силлид, антенн и антеннуль у ракообразных, непарных хвостовых нитей и церков у поденок: они функционируют одинаково, но сходство распространяется и на детали строения, не имеющие отношения к функции. У геккона Lygodactylus (см.: Tornier, 1899, с. 549-552) присоска на конце хвоста во всех деталях сходна с таковой на пальцах.

      Чрезвычайно много примеров можно привести из области окраски бабочек, но здесь для хорошего изложения потребовалось бы много иллюстраций. Гармоническое соответствие рисунка имеется, например, у превосходных летунов сумеречников или сфинксов. Чисто эстетические критерии к оценке окраски бабочек и других насекомых применял очень критически мыслящий энтомолог Brunner von Wattenwyl "Die Farbenpracht der Insekten".

      Наряду со стилем в организмах можно говорить и о географическом стиле, духе местности, "genius loci". Последний термин применяет известный герпетолог Гадов в статье "Isotely and соralsnakes" (Gadow, 1911), где он критикует гипотезу мимикрии в применении к коралловым змеям. Он приходит к заключению, что, очевидно, Америка способствует продукции красного в змеях, подобно тому как американские леса способствуют развитию цепкохвостости в шести различных отрядах млекопитающих - сумчатых, неполнозубых, грызунов, насекомоядных хищников и обезьян. Заметим, что в сходной по экологии и истории области - Индонезии (леса, тропический климат, никогда не прерывавшийся холодным, рекордное богатство фауны и флоры) - нет цепкохвостости, но склонность к примитивному полету - парению - чрезвычайно широко распространена, например, летяги, шерстокрыл, ящерица-дракон, парящие змеи и лягушки с огромными перепонками. Сюда же примыкает вся проблема мимикрии и покровительственной окраски. В противовес Гадову случай коралловых змей как пример настоящей мимикрии толкует в превосходной книге Виклер (Wickler, 1968), но принужден ввести новое понятие "мертензовская мимикрия". Но и Виклер только мельком упоминает наиболее талантливого критика мимикрии Гейкертингера (Heikertinger, 1954) и не касается его по существу, так как на критику Гейкертингера нечего сказать неодарвинистам. Не упоминается и о том, что Гейкертингер использовал для критики мимикрии закон гомологических рядов Н.И. Вавилова, следуя в этом за самим Н.И. Вавиловым. Решение проблемы Гейкертингером составляет крупный шаг вперед, но не исчерпывает ее: в книге им игнорируется понятие географического стиля, genius loci, хотя сам термин применяется им в некоторых систематических работах по Halticinae. Фактов стиля отмечается много, упомяну небольшую работу А.П. Семенова (1900). Приведя большое количество фактов из хорошо известной ему систематики жесткокрылых, он кончает тем, что морфоматическим параллелизмом объясняются (правильнее сказать объединяются,-А. Л.) "те характерные черты в каждой фауне, на которые указывал уже Уоллес, которые заключаются в повторяемости известных морфологических особенностей и которые нередко образуют то, что можно назвать стилем в природе". Я знал аналогичные высказывания одного известного палеонтолога, который, однако, не решался об этом печатать, так как в приличном обществе верующих в редукционизм ученых о таких фактах не говорят, они несовместимы с их догматами. Но сейчас все больше проникает убеждение об известной степени реальности сверхорганизменных понятий (колония, биоценоз, ландшафт, геомерида): правда, к эволюции этих сверхорганизменных индивидуальностей селекционизм трудно применим - геомерида существует в единственном экземпляре.

      Сюда же относятся многочисленные факты, показывающие наличие чего-то однородного, гомогенного в заведомо неоднородном материале. Здесь интереснейшие работы по рисунку бабочек Гебхардта (Gebhardt, 1912) и особенно Б.Н. Шванвича (1949). Везде сложный рисунок бабочек слагается из элементов, которые изменяются как нечто целое, обладающее прочностью, способностью растягиваться, хотя весь рисунок крыла заведомо неоднороден и является мозаикой из множества чешуек.

      Форма и процесс (становление). В данном случае мыслимы три формы редукционизма: а) динамический, б) исторический, в случае биологии филогенетический и в) онтогенетический.

      В случае динамического редукционизма жизнь уподобляется целиком процессу: давно известно, что Гельмгольц сравнивал организм с пламенем свечи; припоминаю, что выдающийся физиолог Н.Е. Введенский на лекции зажигал свечу и тут же тушил ее. Ирредукционист же, выражаясь словами Шиллера: "Sucht den ruhenden Pol in der Erscheinungen Flucht: ищет покоющийся полюс в беге явлений".

      Исторический, или филогенетический, редукционизм рассматривался выше в проблематике систематики и эволюции. Коснемся не рассмотренного еще онтогенетического редукционизма, связанного с труднейшей проблемой осуществления наследственных потенций, а также с проблемой возникновения действительно нового в эволюции. Колоссальное количество фактов накоплено в области регенерации. Вопреки старому философскому правилу, использованному и Ньютоном (Правило I, с. 449): "Природа проста и не роскошествует излишними причинами вещей"-здесь часто мы наблюдаем явные "излишества". Сравнительно просто то, что восстановление утраченного (реституция) может идти двумя путями: простой регенерацией (новообразованием) и морфаллаксисом (переплавкой всего организма), так как здесь можно привести некоторые сомнительные аналогии из кристаллографии. Поразителен факт регенерации линзы у тритона, где процесс идет совсем не нормальным и, несомненно, никогда не реализуемым в нормальной обстановке путем. К.Н. Давыдов указал на исключительное многообразие при реституции кишечника в бескишечных отрезках немертин (см.: Dawydoff, 1942). Но и вне регенерации в нормальном онтогенезе иногда наблюдается поразительное разнообразие в решении одной и той же задачи. В небольшой вполне естественной группе кишечножаберных червей две пары целомических пузырей закладываются пятью разными способами:


      В маленькой естественной группе животных, живущих в сходных условиях, обнаружено разнообразие, пригодное для характеристики крупнейших стволов животного царства. Очень многочисленны случаи, когда процесс развития решительно изменяется без всякого изменения конечной стадии. У многих морских организмов имеется очень сложная личинка, специально приспособленная к плавающему образу жизни. И вместе с тем имеем пары видов, живущих в тождественных условиях и почти неразличимых в окончательном виде, но резко различающихся тем, что один из членов пары развивается со свободно плавающей личинкой, а другой имеет прямое развитие. Такие пары имеются у разных организмов: немертины, кольчатые черви, ки-шечножаберные. Аналогичные случаи: процесс резко меняется, конечная стадия остается неизменной - мы имеем и в развитии позвоночных: закладка зародышевых листков у низших позвоночных, млекопитающих и человека, закладка печени и проч.

      Все это-иллюстрации к чрезвычайно распространенному явлению эквифинальности (термин Г. Дриша) развития, т. е. сохранения результата при решительном изменении путей достижения этого результата. Это понятие выдвинуто на основе результатов экспериментальной эмбриологии, но сравнительная морфология дает ничуть не менее убедительный материал.

      Придание особенной важности явлению процесса связано с гегемонией понимания причинности как проявления действующих причин causae efficientes. Явление эквифинальности восстанавливает понятие конечных причин-causae finales, что и сделал Дриш, введя аристотелевское понятие энтелехии. Но понятие энтелехии вовсе не однозначно. Как указывал на одной публичной лекции А.Г. Гурвич, Аристотель понимал энтелехию не как существительное (что делал Дриш), а как обстоятельство образа действия. Тела, по Аристотелю, могут существовать "динамион" (вследствие действующих в них сил) и "энтелехеон" (сообразно тем целям, которые им свойственны). В этом смысле энтелехия может носить и эпифеноменальный характер. Тогда, например, зная, что естественный отбор, по мнению дарвинистов, осуществляет как бы существующую цель эволюции, можно сказать" что, по их же мнению, естественный отбор есть энтелехия эволюции.

      Введение понятия энтелехии Дришем вызвало решительный протест огромного большинства биологов, и в качестве аргумента обычно приводят то обстоятельство, что Дриш, начав свою карьеру блестящими экспериментами, бросил биологию, - доказательство бесплодности его мировоззрения. Не совсем так, так как, бросив биологию, он проявил продуктивность в другой области-философии-и опубликовал два больших сочинения: "Ordnungslehre" и "Wirklichkeitslehre", о которых я знаю только то, что они опубликованы. Но посмотрим на судьбу двух других выдающихся биологов, прославившихся в той же области и не принявших энтелехии: Вильгельма Ру и Т.Г. Моргана. В. Ру тоже прекратил экспериментальную работу и последние годы жизни работал преимущественно как очень активный редактор созданного им журнала "Archiv fur Entwicklungsmechanik". Что касается Т. Моргана, то он решил, что проблема осуществления слишком трудна и перешел в другую область-изучение проблемы наследственной традиции, где достиг блестящих результатов созданием знаменитого "морганизма". Три выдающихся ученых, три судьбы, но результат один: проблема осуществления слишком твердый орех даже для выдающихся ученых. Можно назвать четвертого выдающегося ученого-А.Г. Гурвича: он ввел понятие динамически предсуществующей морфы90, но в конце жизни сам отказался от этого понятия. Ру и Морган отошли от проблем осуществления и не пытались пересматривать свои философские позиции. Дриша упрекают в том, что он введя свое понятие энтелехии, отказался от перспективы научного изучения проблемы осуществления, и этот упрек в значительной степени справедлив. Он, как и все естествоиспытатели, считает биологию за изучение явлений природы, связанных с жизнью, а природу он определяет, следуя Канту, за "действительное в пространстве". Тем самым энтелехия, "внепространственная реальность", оказывается не подлежащей компетенции естествоиспытателей. Но эта антиномия снимается, как только мы расширим понятие природы, которая заключает в себе и реальности, нелокализуемые в пространстве и во времени. Принятие таких реальностей и есть тот решительный шаг, который должен сделать натуралист для преодоления главных трудностей биологических проблем. Мне хорошо известно, что не решался перешагнуть через "кантовский порог" и А.Г. Гурвич: тут действовали "убеждения чувства", о которых говорилось выше.

      Форма и функция. Редукционистское решение этого противопоставления выражается утверждением, что вся морфология есть не раскрытая физиология, физиология, значит, господствует над морфологией. Но и это утверждение имеет двоякий смысл, так как физиологию можно понимать или как учение о биологических процессах (тогда оно совладает с предыдущим противопоставлением), или как учение о жизненных отправлениях. Организм рассматривается как комплекс приспособлений. Именно так формулировал понятие организма Вейсман. Здесь мы сталкиваемся с огромной проблемой приспособления. Ограничусь формулированием антиномий, связанных с этой проблемой, причем в каждой паре сначала формулируется постулат господствующего большинства, а потом - его противоположность.


      4. Перспективы и заключение. Этот беглый обзор морфологических проблем показывает, что вопреки Стенту и другим современным ученым в современной биологии, как и во всякой науке, нет окончательно установленных положений и налицо огромное количество проблем. Имеются многочисленные попытки так или иначе подойти к подлинно критическому рассмотрению всех проблем. В области эволюционной теории начинают свободнее (а не догматически) относиться к огромному количеству фактов в пользу направленности (ортогенез) и закономерностей развития (номогенез) (см. например, насыщенную фактами книгу М.С. Гилярова, 1970). Имеется много направлений, которые Г. Вебер (Weber, 1958) объединяет под названием "конструктивная морфология". Многое было предвидено в интересной работе итальянского астронома Скиапарелли (1898). Развивается в разных направлениях в разных смыслах понятие биологического поля. Очень многообразны попытки к рассмотрению разных условий реальности в биологии. Понятие системности в биологии претерпевает бурное развитие в настолько разнообразных направлениях, что взаимопонимание часто или вовсе не достигается, или достигается с трудом и неполно. В связи со всем этим происходит пересмотр и понятия причинности. Из четырех форм причинности Аристотеля и схоластиков: материальной, действующей, финальной и формальной - о первой не говорили как о чем-то само собой разумеющемся, последнюю отвергали "с порога" и под причинностью понимали лишь действующую причинность, противополагая ее финализму. Сейчас выдвигается забытая формальная причинность в виде понятия чисто геометрической корреляции. Одной из первых работ в этом направлении можно считать работу Э. Радля (Radl, 1901). Если подсчитать количество и, главное, качество всех ученых, в том или ином отношении стоящих в оппозиции к господствующему большинству, то оно окажется грандиозным. Но это все изолированные струйки, используя биологический термин, - идеологическая мезенхима, которая должна найти пути к объединению.

      Кризис современных редукционистских постулатов расширяет возможности применения математики в биологии, прежде всего в морфологии. Математизация современной биологии идет прежде всего по трем направлениям: кроме классического анализа, математическая статистика, математическая логика и применение компьютеров, часто при полном идеологическом консерватизме. На очереди геометризация биологии, намеченная еще Скиапарелли и развиваемая в таких книгах, как превосходная сводка Д'Арси Томпсона - о росте и форме (Thompson 1942) или монографии Д.Д. Мордухая-Болтовского "Геометрия радиолярий" (1936). Оба автора считают, что их книги - только предисловия к грандиозным работам, потребующим привлечения математиков первого ранга. На недостаточность современных математических средств для разработки биологических проблем жалуются многие авторы сборника по математической и теоретической биологии (Theoretical biology, 1965). Математизация биологии дело отнюдь не новое, она восходит к двум великим именам: Пифагору и Галилею; два направления математической биологии и можно назвать пифагорейским и галилеевским. Новейшая объемистая сводка А'Арси Томпсона (1116 с.) дает дань обоим направлениям. Сам Томпсон является сознательным редукционистом, но в ряде мест у него прорываются симпатии к пифагорейскому мировоззрению, например в эпилоге: "Потому что гармония мира воплощена в Форме и Числе, и сердце, и душа, и вся поэзия натурфилософии воплощены в понятии математической красоты... Таково учение Платона и Пифагора-завещание эллинской мудрости человечеству". Вспоминая великого натуралиста Фабра он пишет, что Фабр был всей своей сущностью один с Платоном и Пифагором и видел в Форме и Числе "как?" и "почему?" вещей и замок свода Вселенной. Из наиболее любопытных использований геометрии для морфологии отмечу только три, тем более что последние мало или вовсе не затронуты у Томпсона:


      Самый беглый обзор применения математики в биологии, в частности в морфологии, не позволяет пройти мимо школы Н.П. Рашевского. Краткий очерк развития этой школы дан автором в упомянутом уже сборнике по теоретической биологии: "Models and mathematical principles in Biology (pages 36-53)". Рашевский-сознательный редукционист, но постепенно от физического моделирования он перешел к формулировке общебиологических принципов, из которых интереснейшим и наиболее новым является принцип биологического эпиморфизма, выдвинутый в 1954 г. Этот принцип уже имеет настолько широкий характер, что фактически порывает с редукционизмом. Эпиморфизм (в отличие от изоморфизма, где имеется биоднозначное соответствие) обозначает соответствие одного элемента одной совокупности нескольким элементам другой.

      Резюмируя, можно сказать, что в настоящее время налицо три редукционистских направления в математической биологии:


      Используя закон гомологических рядов (имеющий значение далеко за пределами биологии), можно указать на гомологичные школы медиков позднего Средневековья и эпохи Возрождения: ятромехаников, ятрофизиков и ятрохимиков91. Наряду с этим сохранились следы иных, нередукцнонистских подходов: их не так мало, и они нередко связаны со славными именами: это все - идейные Помпеи, засыпанные пеплом редукционистского вулкана.

      Подведем итоги. Вряд ли возможен ученый, который отрицал бы заслуги редукционизма и его продуктивность не только в прошлом и настоящем, но и в будущем. Спор идет только о том, можно ли видеть в нем единственное философски обоснованное и оправданное историей науки направление. Мне думается, что здесь мы должны бороться с монополией редукционизма, как со всякой монополией: гегемония одного из направлений есть отказ от подлинной диалектики и забвение мудрого принципа, давно (не знаю кем) сформулированного: uno it inere non potest pervenire ad tantum grandum secretum: одним путем нельзя дойти до столь великой тайны.

      Одно и то же направление мысли может быть стимулом к развитию в одной области и тормозом - в другой: последнее происходит там, где это направление, выражаясь словами нашего Умова, пресекает дальнейшее мышление об исследуемых вещах.

      В этом смысле большая раз.яица между рабочей гипотезой и простым объяснением. Справедливо, что наличие даже неверной рабочей гипотезы лучше отсутствия таковой, но это только тогда, когда это действительно рабочая гипотеза, когда на основе ее можно строить количественные выводы и сопоставлять их с данными опыта. Тогда неверная рабочая гипотеза будет скоро отвергнута, не принеся существенного вреда, польза же ее - опровержение неверного предположения. Простое же неверное объяснение, лишь приблизительно объясняющее ту или иную проблему гораздо хуже полного отсутствия объяснения, так как успокаивает мысль и не стимулирует дальнейшее исследование. Возьмем пример из судебной практики. В "Известиях" была корреспонденция "Наказание без преступления": мачеха вместе с ее предполагаемым любовником были обвинены в убийстве падчерицы; основания достаточно серьезны: исчезновение падчерицы, нахождение женского разложившегося трупа, опознанного тетками, показания родной дочери обвиняемой, свидетельствовавшие об убийстве. Неувязки: расхождение показаний дочери, некоторые свидетели говорили, что видели "убитую" после дня предполагаемого убийства. Обвиняемые решительно отрицали свою вину, но, когда они уже отбыли срок наказания, выяснились, что "убитая" живет в Саратове, замужем. Плохое объяснение оказалось хуже отсутствия объяснения, так как осталась проблема: а кто же женщина, труп которой был найден? Можно приветствовать, что сейчас в судебной практике не довольствуются плохим объяснением (например, фильм "Трое вышли из леса", радиопередачи "Хочу верить"), предпочитают отсутствие обвинения не вполне безупречному объяснению (см. фильм "Двенадцать разгневанных мужчин"). Такое теоретическое "объяснение", как синтетическая теория эволюции, есть плохое объяснение для систематики и эволюции и должно быть отвергнуто, даже если бы не было никаких конкурирующих объяснений. Что же касается до редукционизма вообще, то плодотворность его стоит вне всякого сомнения в тех областях науки, где он выступает в качестве рабочей гипотезы: там он является великолепным стимулом к исследованию; там же, где он, выходя из области рабочего применения, пытается дать приблизительное не контролируемое опытом "объяснение", он превращается из стимула в тормоз и, во всяком случае, не имеет никакого права налагать вето на противоположные возражения. Мы на природу должны смотреть открытыми глазами, помня слова нашего великого Ломоносова: "Бесполезны тому очи, кто не может видеть внутренности вещи, лишаясь рук к отверстию оной. Бесполезны тому руки, кто к рассмотрению открытых вещей очей не имеет".

      ЛИТЕРАТУРА

      Александров В.Я. Проблема поведения на клеточном уровне (цитоэтология). - Успехи соврем. биологии, 1970, т. 69, вып. 2, с. 220-240.

      Беклемишев В.Н. Основы сравнительной анатомии беспозвоночных. М.: Наука, 1964. Т. 1. 432 с; Т. 2. 446.

      Белоусов Л.В., Гурвич А.А., Залкинд С.Я., Каннегисер Н.Н. Александр Гаврилович Гурвич. М.: Наука, 1970. 202 с.

      Галилей Галилео. Диалоги о двух главнейших системах мира/Пер. предис. и примеч. А.И. Долгова. М.; Л..: Гостехиздат, 1948. 380 с.

      Гегель Г. Сочинения М.: Соцгиз, 1937. Т. 5 ХСI+716 с.

      Гиляров М.С. Закономерности приспособления членистоногих к жизни на суше. М.: Наука, 1970. 276 с.

      Данин. Д. Памятные встречи. - Наука и жизнь, 1961, № 8, с. 31.

      Депенчук Н.П. К вопросу о соотношении эволюционного принципа исследования и теории Дарвина. - В кн.: Философские проблемы эволюционной теории: (Материалы к симпоз.) М.: Наука, 1971. ч. 1, с. 96-106.

      Дубинин Н.П. Проблемы генетики и марксистско-ленинская философия. - В кн.: Материалы к 2-му Всесоюз. совещ. по филос. вопр. соврем. естествознания. М.: Ин-т философии АН СССР, 1970. 44 с.

      Ильин А.Я., Смирнов И.Н. Марксистско-ленинская философия и эволюционная теория. - В кн.: Философские проблемы эволюционной теории: (Материалы к симпоз.) М.: Наука, 1971, ч. I, с. 9-29.

      История философии/Под ред. Г.Ф. Александрова и др. М.: Госполитиздат, 1941. Т. 1. 491 с.

      Колмогоров А.Н. Настольная книга исследователей. - Известия, 1970, 22 марта.

      Кондаков Н.И. Логический словарь. М.: Наука, 1971. 638 с.

      Любищев А.А. О природе наследственных факторов. - Изв. Биол. н.-и. ин-та при Перм. ун-те, 1925, т. 4, прил. 1. 142 с.

      Любищев А.А. Понятие сравнительной анатомии. - В кн.: Вопросы общей зоологии и медицинской паразитологии. М.: Гос. изд-во мед. лит-ры, 1962. с. 189-214.

      Любищев А.А. Систематика и эволюция. - В кн.: Вопросы внутривидовой изменчивости наземных позвоночных и микроэволюция. Свердловск, 1965. с. 45-57.

      Любищев А.А. О некоторых новых направлениях в математической таксономии. - Журн. общей биологии, 1966, т. 27, № 6, с. 688-696.

      Любищев А.А. Проблемы систематики. - В кн.: Проблемы эволюции. Новосибирск: Наука, 1968, т. 1, с. 7-29.

      Любищев А.А. О критериях реальности в таксономии. - В кн.: Информационные вопросы семиотики, лингвистики и автоматического перевода. 1. М.: ВИНИТИ, 1971 а, вып. 1, с. 67-83.

      Любищев А.А. Значение и будущее систематики. - Природа, 1971б, с. 15-23.

      Любищев А.А. Рец. на ст. Смирнов Е.С. Таксономический анализ. - Энтомол. обозрение, 1971в, т. 50, № 2, с. 493-496.

      Милович А. Вихревая теория направляющего аппарата и камеры турбины. Ее тождество теории форм туманностей и раковин улиток. - Бюл. Политехн. о-ва, 1912, т. 22, с. 1-62.

      Милович А. Нерабочий изгиб потока жидкости. - Бюл. Политехн. о-ва, 1914, т. 24, с. 485-563.

      Мордухай-Болотовский Д.Д. Геометрия радиолярий. - Учен. зап. Рос. ун-та, 1936, вып. 8. 91 с.

      Наливкин Д.В. Элементы симметрии органического мира. - Изв. Биол. н.-и. ин-та при Перм. ун-те, 1925. т. 3, вып. 8, с. 291-297.

      Наливкин Д.В. Симметрия форм органического мира. - Тр. Ленингр. о-ва естествоиспытателей, 1965, т. 75, вып. 1, с. 27-33.

      На пути к теоретической биологии. I. Пролегомены/К.X. Уоддингтон. М.; Мир, 1970.181 с.

      Нейфах А.А. По поводу рецензии Г.М. Рюмшина. - Природа, 1971, № 8, с. 119-123.

      Ньютон И. Математические начала натуральной философии. - Изв. Николаевской морской академии, вып. 4, 1915. 620 с.

      Семенов А.П. Об одном новом роде водолюбов (Coleoptera, Hydrophilidae) в связи с вопросом о морфологическом (морфоматическом) параллелизме. - Horae Soc. Entomol. Ross., 1900, t. 34, p. 614-639.

      Стент Г. Конец пути близок. - Лит. газета, 1971, 3 нояб.

      Философская энциклопедия, 1970. Т. 5. 740 с.

      Шванвич Б.Н. Курс общей энтомологии. М.: Сов. наука, 1949. 900 с.

      Шимкевич В.М. Эмбриональные пласты и теория мутаций. - В кн.: Дневник XII Съезда русских естествоиспытателей и врачей. М., 1910, с. 31-49.

      Шульц Е. Организм как творчество. - В кн.: Вопросы теории и психологии творчества. Харьков, 1916. Т. 7. 262 с.

      Энгельгардт В.А. Интегратизм - путь от простого к сложному в познании явлений жизни. - В кн.: Материалы к 2-му Всесоюз. совещ. по филос. вопр. соврем. естествознания М.: Ин-т философии АН СССР, 1970. 48 с.

      Энгельс Ф. Диалектика природы. М.: Госполитиздат, 1949. 328 с.

      Berg L.S. Nomogenesis or evolution determined by law. Mass,: MIT Press, 1969. 477 p.

      Brunner von Wattenwyl C. Betrachtungen uber die Farbenpracht der Insekten. Leipzig, 1897. 16 S.

      Dawydoff C. N. Regeneration creatrice chez les nemertes. - Bull. biol. France et Belg., 1942, t. 76, N 1, p. 58-141.

      Gadow Н. Isotely and Coralsnakes. - Zool. Jahrb. Abt. Syst., 1911, Bd. 31, S. 1-24.

      Gebhardt F. A. М. W. Die Hauptzuge der Pigmentverteilung in Schmetterlingsflugel im Lichte der Liesegangschen Niederschlage im Kolloiden. - Verh. Dtsch. zool. Ges., 1912, Jg. 22, S. 179-204.

      Goodrich Е.S. Pisces in Cambridge natural history. Cambridge, 1909.

      Heikertinger F. Das Ratsel der Mimikry und seine Losung. Jena: G. Fischer. 1954. 208 S.

      Noll F. Beobachtungen und Betrachtungen uber embryonales Substanz. - Biol. Centralbl., 1903, Bd. 23, S. 281-297, 321-337, 401-427.

      Radl Е. Ober die Bedeutung der Princips von der Korrelation in der Biologie. - Biol. Centralbl., 1901, Bd. 21, S. 401-416, 490-496, 550-560, 581-591, 605-621.

      Rashewsky N.P. Models and mathematical principles in biology. - In: Theoretical and mathematical biology/Ed. T. Н. Waterman, Н. J. Morowitz. N.Y. etc.: Blaisdale Publ. Co., 1965, p. 36-53.

      Rhumbler L. Die Foraminiferen der Plankton-Expedition. - Ergebn. Plankton-Exped., 1911, Bd. 3, Teil 1, S. 1-331.

      Schiaparelli G. Studio comparativo tra ie forme organiche naturale e le forme geometriche pure. Milano: Ulrico Hoepli, 1898. 367 p.

      Theoretical and mathematical biology/Ed. T.Н. Waterman, Н.J. Morowitz. N.Y. etc.: Blaisdale Publ. Co., 1965. XVIII+427 p.

      Thompson d'Arcy W. On growth and form. Cambridge Univ. Press, 1942. 1116p.

      Tornier G. Eine Eidechsenschwanz mit Saugscheide. - Biol. Centralbl., 1899, Bd. 19, S. 549-552.

      Weber H. Konstruktionsmorphologie. - Zool. Jahrb. Abt. allg. Zool. und Physiol. Tiere, 1958, Bd. 68, N 1/2, S. 1-112.

      Wickler M. Mimicry on plants and animals. L.: World Univ. Libr., Weidenfeld and Nicolson, 1968. 255 p.

      Wigglesworth V.В. The control of growth and form: A study of growth of the epidermal cell in an insect. Ithaca (N.Y.): Cornell Univ. Press; L.: Oxford Univ. Press, 1959. 140 p.

Другие записи

10.06.2016. Теоретико-методологический статус современной социальной биологии
Современная социальная биология - один из тех любопытных феноменов науки, которые не имеют дисциплинарного статуса, и при этом их теоретические и методологические позиции весьма неотчетливы. У нас нет…
10.06.2016. Систематика и эволюция
    1. Идиографизм: и систематика, и филогения - идиографические науки34; нет специфических биологических законов в системе и в филогении. Господство исторического метода в морфологии и систематике…