Политическое противоречие в московской жизни XVI века

     Обратимся  теперь  к характеристике  тех  основных  явлений  московской государственной  и  общественной  жизни,  которыми  определилось  содержание труднейшего кризиса, пережитого Московским государством на рубеже XVI и XVII столетий.

      В  основании  московского  государственного   и  общественного  порядка заложены были  два внутренних противоречия,  которые чем  дальше, тем больше давали себя чувствовать московским людям. Первое из этих  противоречий можно назвать   политическим  и  определить   словами  В.   О.  Ключевского:  "Это противоречие  состояло  в том, что московский государь, которого ход истории привел к  демократическому полновластию,  должен был действовать посредством очень  аристократической   администрации".  Такой  порядок  вещей  привел  к открытому  столкновению московской власти  с  родовитым боярством  во второй половине XVI  в. Второе противоречие было социальным и состояло  в том,  что под  давлением военных  нужд,  вызванных необходимостью  лучшего  устройства государственной обороны,  интересы промышленного  и земледельческого класса, труд  которого  служил   основанием  народного   хозяйства,   систематически приносились в  жертву интересам  служилых  землевладельцев, не участвовавших непосредственно в производительной деятельности страны. Последствием  такого порядка  вещей было  недовольство тяглой  массы и  стремление ее к выходу  с "тяглых жеребьев" на  черных и  частновладельческих  землях, а этот выход, в свою  очередь,  вызвал   ряд  других  осложнений  общественной   жизни.  Оба противоречия  в   своем  развитии  во  вторую   половину   XVI   в.  создали государственный кризис, последним выражением которого  и было так называемое смутное время. Нельзя, по нашему  разумению,  приступить  к  изложению этого времени,  не  ознакомясь с  условиями,  его создавшими,  и  не  сделав  хотя краткого  отступления  об  эпохе  сложения  московского  государственного  и общественного строя.

      В понятие  власти  московского государя входили два признака, одинаково существенных и  характерных для нее. Во-первых, власть  московского государя имела  патримониальный  характер. Происходя из  удельной  старины, она  была прямой преемницей  вотчинных  прав и  понятий, отличавших  власть московских князей  XIV--XV  вв. Как  в старое  время, всякий  удел  был  наследственной собственностью,  вотчиной  своего  "государя", удельного  князя,  так  и все Московское  государство,   ставшее  на  месте  старых  уделов,  признавалось "вотчиной" царя  и  великого  князя. С  Московского государства  это понятие вотчины  переносилось  даже на всю Русскую  землю, на те ее части,  которыми московские  государи не  владели,  но надеялись владеть. "Не  то  одно  наша вотчина, -- говорили московские князья  литовским, -- кои  городы и  волости ныне за нами, а вся русская  земля... из  старины от наших прародителей наша вотчина".  Вся полнота владельческих прав  князя на наследованный удел  была усвоена московскими государями и распространена на все государство. На почве этой  удельной  преемственности  и выросли  те понятия  и привычки,  которые Грозный выражал словами:  "Жаловати  есмы своих  холопей вольны, а и казнити вольны же есмы". И сам Грозный считал себя собственником своей земли, и люди его  времени  смотрели на государство, как  на "дом" или хозяйство государя. Любопытно, что один из самых впечатлительных и непосредственных, несмотря на вычурность слога,  писателей  конца  XVI и начала  XVII в.,  Иван  Тимофеев, обсуждая  последствия  прекращения  московской династии, всегда  прибегал  к сравнению государства с  "домом сильножителя": очевидно, такая аналогия жила в  умах  той  эпохи.  Во-вторых,  власть  московского  государя   отличалась национальным  характером.  Московские  великие  князья,  распространяя  свои удельные  владения и став сильнейшими среди севернорусских владетелей,  были призваны  историей  к деятельности  высшего порядка,  чем  их  прославленное удельное "скопидомство". Им,  как  наиболее сильным и влиятельным,  пришлось взять  на себя задачу народного освобождения от татар. Рано стали они копить силы для  борьбы с татарами и гадать о  том, когда  "Бог переменит Орду". Во второй  половине  XIV  в.  борьба  с  Ордой  началась, и на  Куликовом  поле московский князь впервые выступил борцом не только за свой удельный интерес, но  и за общее народное дело. С  той поры значение московских великих князей стало изменяться:  народное чувство  превратило их  из удельных владетелей в народных  вождей,  и уже Дмитрий Донской заслужил от книжников  эпитет "царя русского".   Приобретение  Москвой  новых  земель  перестало   быть  простым собиранием "примыслов" и приобрело характер объединения великорусских земель под единой национальной властью. Трудно решить, что шло впереди:

      политическая  ли  прозорливость московского владетельного  рода или  же самосознание народных масс; но только во второй половине XV в.  национальное государство  уже  сложилось  и вело  сознательную  политику; ко  времени  же Грозного готовы были  и все  те политические теории,  которые  провозгласили Москву "новым Израилем",  а московского государя -- "царем православия". Обе указанные черты -- вотчинное происхождение  и национальный характер -- самым решительным  образом  повлияли  на положение царской  власти  в XVI в.  Если государь  был  вотчинником  своего  царства,  то  оно ему принадлежало,  как собственность, со  всей безусловностью  владельческих прав.  Это  и  выражал Грозный, говоря, что  он  "родителей своих благословением  свое  взял,  а не чужое восхитил". Если власть государя опиралась на  сознание народной массы, которая  видела  в  царе  и  великом князе  всея Руси  выразителя  народного единства  и  символ национальной независимости, то  очевиден демократический склад этой власти и очевидна ее независимость от каких бы то ни было частных авторитетов и  сил в  стране.  Таким образом, московская власть была властью абсолютной и демократической.

      Рядом же с этой властью в  XV--XVI  вв.  во  главе административного  и социального  московского порядка  находилось  московское  боярство,  история которого с таким интересом  и успехом  изучалась  в  последние  десятилетия. Однако  это изучение не привело еще  исследователей  к единомыслию.  Не  все одинаково  смотрят на положение  боярства в XVI в.  Одним оно представляется слабой  политически  средой, которая вне  служебных  отношений не  имела  ни внешнего устройства,  ни внутреннего согласия, ни влияния на массы  и, стало быть,  не  могла выступить  на  борьбу  с  властью за  какой-либо  сословный интерес.  С  этой   точки   зрения  гонение  Грозного  на  бояр  объясняется проявлением   ничем  не   оправдываемого  тиранства.  Другим   наблюдателям, напротив, боярство представляется как олигархический организованный в партии круг знатнейших  фамилий,  которые стремятся  к  господству в  государстве и готовы на  явную и тайную  борьбу  за влияние  и  власть. Такая точка зрения освещает  политику Грозного  относительно  бояр  совершенно  иначе.  Грозный только оборонялся  от направленных на  него козней,  "за  себя стал", по его собственному выражению.  Наконец,  третьи  не считают возможным  ни отрицать политические притязания  боярства, ни преувеличивать  значение происходивших между  властью  и  боярами столкновений  до размеров правильной политической борьбы. Боярство, по  этому  последнему взгляду, было родовой аристократией, которая  притязала  на первенствующее  положение при  дворе и  в государстве именно  в силу  своего  происхождения.  Но эти  притязания не  имели в  виду ограничить державную власть или  вообще  изменить государственный порядок. В свою очередь,  и власть  до  середины  XVI в.  не  противопоставляла  ничего определенного боярским притязаниям, не подавляла их систематично и круто, но вместе  с тем  не  считала для себя  обязательным их удовлетворять  или даже признавать. Неопределенность  стремлений и взглядов вела к отдельным, иногда очень  крупным  недоразумениям между государем и слугами;  но  принципиально вопрос о взаимном отношении власти и  боярства не поднимался ни разу до того времени,  пока  дело  не  разрешилось  опричниной  и  казнями Грозного.  Это последнее мнение кажется нам более вероятным, чем прочие.

      В XVI  в.  московское боярство  состояло из  двух  слоев.  Один,  более древний,  но не высший,  состоял из лучших семей  старинного класса "вольных слуг"  московского  княжеского  дома,  издавна несших  придворную  службу  и призываемых  в  государеву  думу.  Другой  слой,  позднейший  и  знатнейший, образовался  из служилого потомства  владетельных  удельных  князей, которое перешло  на  московскую  службу  с  уделов  северо-восточной  Руси  и  из-за литовского рубежа.  Такую сложность состав высшего служилого класса в Москве получил с середины  XV в., когда  политическое торжество Москвы окончательно сломило  удельные дворы  и  стянуло к  московскому  двору  не  только  самих подчиненных князей, но и слуг их -- боярство удельных дворов. Понятно, что в Москве именно с этого времени должно было приобрести особую силу и  важность местничество, так как оно  одно могло поддержать известный порядок и создать более или  менее определенные отношения  в этой массе служилого  люда, среди новой  для него  служебной обстановки.  Местничество  и повело  к тому,  что основанием всех служебных и житейских отношений при московском дворе XVI  в. стало "отечество" лиц, составлявших этот двор. Выше  прочих  по "отечеству", разумеется,  стали  титулованные  семьи,  ветви  старых  удельных  династий, успевшие с честью перейти со своих уделов в Москву, сохранив за собой и свои удельные  вотчины. Это,  бесспорно, был высший слой московского боярства; до него лишь в исключительных  случаях служебных отличий  или дворцового фавора поднимались отдельные  представители  старых не княжеских  боярских фамилий, которые  были  "искони  вечные государские, ни у  кого не  служивали, окромя своих государей" -- московских князей. Эта-то избранная среда перворазрядных слуг московского государя  занимала  первые места  везде, где ей приходилось быть  и  действовать:  во дворце  и  на службе,  на  пирах и в  полках.  Так следовало  по "отечеству", потому  что  вообще,  выражаясь  словами царя  В. Шуйского, "обыкли большая братья на большая места седати". Так "повелось", и такой   обычай  господствовал  над   умами  настолько,  что  его  признавали решительно все: и сами бояре, и  государь, и все  московское общество.  Быть советниками государя и его воеводами,  руководить  политическими отношениями страны  и  управлять  ее  областями,  окружать   особу  государя  постоянным "синклитом   царским",   --  это   считалось  как  бы  прирожденным   правом княжеско-боярской   среды.   Она   сплошь   состояла   из   лиц   княжеского происхождения, о которых справедливо  заметил  В. О. Ключевский, что "то все старинные привычные власти Русской земли, те же власти, какие правили землей прежде  по уделам; только прежде оне  правили ею по частям  и поодиночке,  а теперь, собравшись в Москву, оне правят всею землею  и все вместе".  Поэтому правительственное  значение  этой   среды   представлялось  независимым   от пожалования  или  выслуги: оно  боярам  принадлежало "Божиею милостию",  как завещанное предками  родовое  право.  В "государеве родословце" прежде всего искали князья-бояре опоры для занятой ими  в  Москве высокой позиции, потому что   рассматривали   себя  как  родовую  аристократию.  Милость  московских государей  и правительственные  предания, шедшие из  первых  эпох московской истории,  держали  по старине  близко к  престолу  некоторые  семьи  вековых московских слуг не княжеской  "породы",  в роде  Вельяминовых и Кошкиных. Но княжата не считали этих  бояр равными  себе  по  "породе", так  как,  по  их словам, те  пошли "не от великих  и не от  удельных  князей".  Когда Грозный женился на  Анастасии, не  бывшей княжной, то этим  он, по  мнению некоторых княжат, их  "изтеснил,  тем  изтеснил,  что женился  у боярина своего дочерь взял, понял  робу свою".  Хотя  говорившие так  князья "полоумы" и  называли царицу-рабу  "своею  сестрою",  тем  не менее  с очень  ясной  брезгливостью относились к  ее нетитулованному роду. В  их глазах боярский род Кошкиных не только  не  шел в сравнение  с Палеологами, с которыми умел породниться Иван III, но не мог равняться и с княжеским родом Глинской, на которой было женат отец Грозного. Грозный, конечно, сделал менее блестящий выбор, чем  его отец и дед;

      на это-то  и указывали  князья,  называя  рабой  его  жену,  взятую  из простого  боярского рода.  Этому простому  роду они прямо и резко отказались повиноваться  в 1553 г., когда  не захотели целовать крест  маленькому  сыну Грозного -- Димитрию: "А Захарьиным нам, -- говорили они, -- не  служивать". Такая манера князей-бояр  XVI в. свысока относиться  к тому, что пошло не от великих и не от удельных князей, дает основание  думать, что в среде высшего московского   боярства  господствовал   именно   княжеский  элемент   с  его родословным гонором и удельными воспоминаниями.      Но,  кроме  родословца  государева,  который  давал  опору  притязаниям бояр-князей на  общественное и  служебное первенство,  у них был и еще  один устой,  поддерживающий  княжат  наверху  общественного  порядка,  -- это  их землевладение. Родословная  московская была  и земельной  знатью. Все вообще старые и служилые князья  Московской Руси владели наследственными земельными имущества-ми; нововыезжим  князьям и слугам, если они приезжали в  Москву на службу  без земель, жаловались земли. Малоземельным давали поместья, которые нередко, за службу, обращались  в  вотчины.  Можно считать бесспорным, что в сфере частного светского землевладения московское боярство первенствовало и, заметим,  --  не  только  количественно,  но  и качественно.  В  XVI  в. еще существовали, как наследие  более ранней поры, исключительные льготы знатных землевладельцев. Представляя собой  соединение  некоторых  правительственных прав  с  вотчинными,  эти льготы сообщались простым боярам  пожалованием  от государя. Но  у княжат-землевладельцев  льготы и преимущества вытекали не из пожалования, а представляли остаток  удельной  старины. Приходя на  службу к московским  государям  со  своими  вотчинами,  в  которых  они  пользовались державными  правами,  удельные князья  и их  потомство обыкновенно не теряли этих вотчин  и на московской  службе.  Они переставали быть самостоятельными политическими владетелями, но оставались  господами своих земель  и людей со всей  полнотой  прежней  власти.  По  отношению к московскому  государю  они становились   слугами,  а  по  отношению   к  населению  своих  вотчин  были по-прежнему "государями".  Зная  это,  Иосиф Волоцкий и говорил о московском великом  князе,  что  он "всеа  Русскиа  земли  государям  государь",  такой государь,  "которого  суд  не  посужается".  Подобное  сохранение  старинных владетельных  прав  за  княжатами  --  факт  бесспорный  и  важный,  хотя  и малоизученный.  Нет сомнения,  что в  своих  вотчинах они имели все атрибуты государствования: у них был свой Двор, свое "воинство", которое они выводили на  службу  великого князя  московского;  они  были свободны от  поземельных налогов; юрисдикция их была  почти не ограничена; свои земли  они "жаловали" монастырям в вотчины и  своим служилым людям в поместья. Приобретая к старым вотчинам новые, они и в них  водворяли те же порядки, хотя их новые земли не были их  родовыми  и не могли сами  по  себе  питать владельческих традиций. Когда,  например,  Ф. М.  Мстиславский  получил от  великого  князя  Василия Ивановича  выморочную  волость  Юхоть, то немедленно же стал  жаловать земли церквам  и  служилым  людям.  Так, в  1538  г.,  он  "пожаловал своего  сына боярского" в поместье несколькими деревнями: дал деревню священнику "в  доме Леонтия чудотворца", "в препитание и в вечное одержание" и т. д. Естественно было, вслед за князьями, и  простым боярам  водворять на своих землях  те же вотчинные порядки и "пожалованием великого государя" усваивать себе такие же льготы и преимущества. Уже в  самом исходе  XVI в. (1598)  Иван  Григорьевич Нагой, например, "пожаловал  дал человеку  своему Богдану Сидорову за  его к себе  службу  и  за  терпенье  старинную свою  вотчину в Бельском  уезде,  в Селехове слободе, сельцо Онофреево  с деревнями  и с починки",  и прибавлял, что до той его вотчины  его жене и детям, роду и племени "дела нет никому ни в  чем  некоторыми  делы". Но в то же  время он ни в  жалованной  грамоте на вотчину, ни в своей духовной не объявлял, что отпускает своего старого слугу на свободу:  напротив, он обязывал  его дальнейшей  службой жене  и сыновьям своим. Знаменитая  семья Романовых, Федор Никитич с братьями, также  имела у себя холопа-землевладельца,  -- второго  Никитина сына Бартенева. В 1589  г. Второй  Бартенев,  будучи "человеком"  Федора  Никитича,  искал  деревни  на властях Троице-Сергиева  монастыря, "отчины своей, отца своего по купчей"; а на одиннадцать лет позже, служа в  казначеях у Александра Никитича, этот  же самый  "раб  довел   царю   Борису  на  "государей"  своих  Романовых".  Что землевладельцы-холопы,  "помещики  своих государей", были явлением гласным и законным в  XVI в., доказывается, между  прочим, тем, что в 1565 г. сам царь велел  своему  сыну  боярскому  Казарину  Трегубову,  бывшему в приставах  у литовского  гонца,   "сказыватися  княжь   Ивановым   человеком  Дмитриевича Бепьского" и говорить  гонцу, что  он, Казарин, никаких служебных вестей  не знает по той причине,  что он у своего государя князя Ивана в его  жалованье был, в "поместье".

      Таким   образом,   создался  в  Московском   государстве   особый   тип привилегированного землевладения -- "боярское" землевладение. Самыми резкими чертами  оно было ограничено от других менее льготных видов владения. Тяглый землевладелец  севера,  служилый  помещик  центра,  запада  и   юга,  мелкий вотчинник  на своей  купле или  выслуженной  вотчине  --  весь  этот  мелкий московский люд,  отбывавший  всю  меру государева тягла и  службы  со  своей земли, стоял  неизмеримо ниже  землевладельца боярина,  ведавшего свои земли судом и данью, окруженного  дворней "из детей боярских" или  -- что то же -- "боярских холопей", для которых он был  "государем", гордого  своим удельным "отечеством": близкого  ко двору  великого государя и живущего в государевой думе. Общественное  расстояние  было громадно, настолько громадно, что прямо обращало  эту  земледельческую  княжеско-боярскую  среду  в особый  правящий класс,  который  вместе   с  государем  стоял  высоко  над  всем  московским обществом, руководя его судьбами.      Это  были  "государи" Русской земли,  суд  которых  "посужался"  только "великим  государем"; это были  "удельнии великие  русские  князи",  которые окружили     "московского     великого     князя"     в     качестве     его сотрудников-соправителей. С первого взгляда кажется, что этот правящий класс поставлен в  политическом отношении очень хорошо. Первенство в администрации и в правительстве обеспечено ему  его  происхождением, "отечеством"; влияние на общество могло  находить твердую опору в его землевладении. На самом деле в  XVI  в. княжата-бояре  очень  недовольны своим положением в  государстве. Прежде всего, московские  государи, признавая безусловно  взаимные отношения бояр так, как их  определял родословец, сами себя, однако, ничем  не  желали стеснять в  отношении своих бояр,  ни  родословцем,  ни преданиями удельного времени. Видя в самих себе  самодержавных государей всея Руси,  а в княжатах своих  "лукавых и  прегордых рабов",  московские  государи не считали нужным стесняться  их  мнениями  и руководиться  их советами. Великий князь Василий Иванович  обзывал  бояр  "смердами",  а   Грозный   говорил  им,  что   "под повелительми  и приставники  нам  быта не  пригоже",  "како  же и самодержец наречется, аще не  сам строит?" -- спрашивал он себя о себе же  самом. Очень известны  эти столкновения московских государей  с боярами-княжатами, и  нам нет нужды  повторять рассказы о  них;  напомним  только, что высокое  мнение государей  московских о существе  их  власти  поддерживалось  не  только  их собственным  сознанием,  но  и  учением  тогдашнего  духовенства.  В  первой половине  XVI  в.  для  княжат-бояр  уже  совершенно  стало  ясно,  что   их политическое значение  отрицается не  одними  монархами, но  и той церковной интеллигенцией, которая  господствовала в  литературе  того времени.  Затем, одновременно  с  политическим  авторитетом  боярства,  стало   колебаться  и боярское землевладение, во-первых, под тяжестью  ратных служб и повинностей, которые  на  него ложились с особенной  силой  во  время  войн  Грозного,  а во-вторых, от недостатка рабочих рук, вследствие того, что рабочее население стало с середины XVI в. уходить со  старых  мест на новые земли. Продавая  и закладывая часть  земель  капиталистам  того  времени  --  монастырям, бояре одновременно должны  были принимать меры  против того,  чтобы не запустошить остальных своих  земель и не выпустить  с  них крестьян за те же  монастыри. Таким образом, сверху, от государей, боярство не встречало полного признания того, что считало своим неотъемлемым правом; снизу, от своих  "работных" оно видело подрыв своему  хозяйственному  благосостоянию;  в  духовенстве же оно находило в  одно и то же время и политического недоброхота, который стоял на стороне государева  "самодержавства",  и  хозяйственного соперника,  который отовсюду  перетягивал в свои  руки и  земли и  земледельцев. Таковы  вкратце обстоятельства, вызвавшие среди бояр-князей XVI в. тревогу и раздражение.

      Бояре-князья  не  таили  своего  недовольства. Они  высказывали  его  и литературным  путем,  и  практически. Против  духовенства  вооружались они с особенным пылом и свободой, нападая одинаково и на политические тенденции, и на   землевладельческую   практику  монашества   известного   "осифлянского" направления.   Боярскими  взглядами   и   чувствами   проникнуто   несколько замечательных   публицистических   памятников   XVI   столетия,   обличающих политическую  угодливость  и  сребролюбие "осифлян" или  "жидовлян",  как их иногда обзывали  в глаза. Разрешение вопроса об ограничении права монастырей приобретать вотчины  было  подготовлено  в  значительной  мере  литературной полемикой,  в  которой  монастырское   землевладение   получило   полную   и беспощадную  нравственную и практическую оценку. Крестьянский  вопрос XVI в. также занимал видное место в  этой  литературе, хотя по сложности своей и не получил в ней  достаточного освещения  и разработки.  Зато  над политическим вопросом об  отношении государственной  власти к  правительственному  классу писатели  боярского  направления  задумывались   сравнительно   мало.  Этому политическому вопросу суждено  было  прежде  других  выплыть  на поверхность практической  жизни и  вызвать  в  государстве  чрезвычайно  важные явления, роковые для политических судеб боярско-княжеского класса.      Отношения князей-бояр к государям определялись в Москве не отвлеченными теоретическими рассуждениями, а чисто житейским путем. И полнота государевой власти, и аристократический состав боярства были фактами,  которые сложились исподволь, исторически  и отрицать которые было невозможно.  Князья-бояре до середины   XVI  в.  совершенно  признавали  "самодержавство"  государево,  а государь вполне разделял их понятие о родовой чести. Но бояре иногда держали себя не так, как хотелось их монарху, а монарх действовал не всегда так, как приятно  было  боярам.  Возникали  временные и частные  недоразумения, исход которых,  однако,  не изменял установившегося  порядка.  Боярство роптало  и пробовало "отъезжать", государи "опалялись", наказывали за ропот  и  отъезд, но ни та,  ни другая сторона не  думала о коренной реформе отношений. Первая мысль  об этом, как  кажется, возникла только при Грозном. Тогда образовался кружок боярский, известный под названием "избранной  рады",  и  покусился на власть  под руководством попа  Сильвестра и Алексея  Адашева.  Сам Грозный в послании к  Курбскому ясно намекает на то, что  хотели достигнуть эти  люди. Они, по его  выражению, начали совещаться о мирских,  т.е.  государственных, делах  тайно  от   него,  а  с  него  стали  "снимать  власть",  "приводя  в противословие"  ему  бояр.   Они  раздавали  саны  и  вотчины  самовольно  и противозаконно,  возвращая князьям те их  вотчины, "грады и  села",  которые были у них  взяты на государя "уложением" великого князя Ивана III; в то  же время они разрешали отчуждение боярско-княжеских земель, свободное обращение которых запрещалось неоднократно при Иване Васильевиче, Василии Ивановиче и, наконец, в 1551 г. "Которым вотчинам еще  несть потреба от  вас  даятися, -- писал Грозный о боярах  Курбскому, -- и  те вотчины  ветру  подобно  раздал" Сильвестр. Этим Сильвестр "примирил к  себе  многих  людей", т.е.  привлек к себе новых сторонников, которыми  и наполнил всю  администрацию; "ни  единые власти не оставиша, идеже  своя  угодники не поставиша", -- говорит Грозный. Наконец, бояре отобрали у государя право жаловать боярство: "от прародителей наших данную нам власть от  нас отъяша, --  писал Грозный, -- еже вам бояром нашим  по  нашему жалованью честью председания почтенным быти". Они  усвоили это право себе. Сильвестр таким способом  образовал свою партию, с которой и думал править, "ничто же  от нас пытая", по словам царя. Обратив внимание на это место в послании  Ивана IV к  Курбскому, проф. Сергеевич находит  полное ему подтверждение и в "Истории"  Курбского. Он даже думает,  что Сильвестр с "угодниками" провел и в  судебник ограничение царской власти. Осторожнее  на этом не настаивать,  но  возможно  и  необходимо  признать,  что для  самого Грозного боярская политика представилась самым решительным покушением на его власть. И  он дал  столь же решительный  отпор этому  покушению.  В  его уме вопрос  о боярской политике вызывал усиленную работу мысли.  Не одну  личную или  династическую  опасность  судило   ему  боярско-княжеское  своеволие  и противословие: он  понимал  и ясно выражал, что последствия своеволия  могут быть шире и сложнее. "Аще  убо царю не повинуются подовластные, -- писал он, --  никогда  же  от  междоусобных  браней престанут".  Вступив  в  борьбу  с "изменниками", он думал, что наставляет их "на истину и  на свет", чтобы они престали  от  междоусобных  браней  и  строптивнаго  жития "ими же  царствия растлеваются".  Он ядовито смеется над  Курбским  за  то, что  тот  хвалится бранной  храбростью, а не подумает, что эта  добродетель имеет смысл и  цену только при  внутренней  государственной крепости,  "аще  строения в  царстве благая  будут". Для  Грозного  не  может быть доблести в таком человеке, как Курбский,  который был "в дому изменник" и  не  имел  рассуждения о важности государственного порядка. Таким образом, не только собственный интерес, но и заботы  о  царстве  руководили  Грозным.  Он  отстаивал  не  право  наличный произвол,  а  принцип  единовластия  как  основание  государственной  силы и порядка. Сначала он,  кажется,  боролся мягкими мерами: "казнию  конечною ни единому коснухомся", --  говорил  он  сам.  Разорвав со  своими  назойливыми советниками, он велел всем прочим "от них отлучитися и к ним не престояти" и взял  в том  со всех крестное целование.  Когда  же,  несмотря  на  крестное целование,  связи  у бояр  с  опальными  не порвались, тогда  Грозный  начал гонения; гонения вызвали  отъезды бояр, а  отъезды, в свою очередь,  вызвали новые  репрессии. Так  мало-помалу обострялось политическое положение, пока, наконец,  Грозный  не  решился  на  государственный  переворот,   называемый опричниной.

      Над вопросом о том, что такое опричнина  царя Ивана Васильевича,  много трудились ученые.  Один из  них  справедливо и  не  без  юмора заметил,  что "учреждение  это всегда  казалось  очень странным,  как тем, кто страдал  от него, так и тем, кто его исследовал". В самом деле, подлинных  документов по делу учреждения опричнины не сохранилось; официальная летопись повествует об этом  кратко и не раскрывает  смысла учреждения;  русские  же  люди  XVI в., говорившие об опричнине,  не  объясняют ее хорошо и  как будто  не умеют  ее описать.   И   дьяку   Ивану   Тимофееву,   и    знатному    князю   И.   М. Катыреву-Ростовскому дело  представляется так:  в ярости  на своих подданных Грозный  разделил государство  на две части,  -- одну  он дал  царю Симеону, другую взял  себе и  заповедал  своей части "оную  часть людей  насиловати и смерти  предавати".  К этому Тимофеев прибавляет, что  вместо "добромыслимых вельмож",  избитых и изгнанных,  Иван приблизил  к себе иностранцев и подпал под  их влияние до  такой степени,  что "вся  внутренняя  его в  руку варвар быша". Но мы знаем, что  правление Симеона было кратковременным и позднейшим эпизодом  в  истории опричнины, что иностранцы хотя  и ведались в опричнине, однако не  имели в  ней  никакого значения  и  что показная  цель учреждения заключалась вовсе не в том, чтобы насиловать и избивать подданных  государя, а в том, чтобы "двор ему (государю)  себе  и  на  весь  свой  обиход учинити особной". Таким  образом, у нас  нет  ничего  надежного для суждения о деле, кроме краткой записи летописца о начале опричнины, да отдельных упоминаний о ней  в  документах, прямо к ее  учреждению  не относящихся. Остается широкое поле для догадок и домыслов.

      Конечно,  легче  всего  объявить  "нелепым" разделение  государства  на опричнину и  земщину и объяснить его причудами робкого тирана; так некоторые и делают.  Но  не  всех  удовлетворяет столь простой взгляд на  дело. С.  М. Соловьев  объяснял опричнину  как  попытку Грозного  формально отделиться от ненадежного в его глазах боярского  правительственного класса;  устроенный с такой целью новый двор царя  на деле выродился в орудие террора, исказился в сыскное  учреждение  по делам боярской и всякой  иной  измены. Таким  именно сыскным  учреждением,  "высшей  полицией  по  делам государственной  измены" представляет нам опричнину  В. О. Ключевский.  И другие историки видят в ней орудие  борьбы с  боярством,  и притом  странное и  неудачное. Только  К. Н. Бестужев-Рюмин, Е. А. Белов  и С. М. Середонин  склонны придавать  опричнине большой  политический смысл: они думают,  что опричнина  направлялась против потомства удельных  князей и  имела  целью сломить их  традиционные права  и преимущества.  Однако такой,  по нашему мнению,  близкий к  истине взгляд не раскрыт с желаемой полнотой, и  это заставляет нас остановиться на опричнине для того,  чтобы  показать, какими своими  последствиями  и почему опричнина повлияла на развитие смуты в московском обществе.      До нашего времени не сохранился подлинный указ об учреждении опричнины; но  мы знаем  о его существовании из описи царского архива XVI в.  и думаем, что в летописи находится не вполне удачное и  вразумительное его сокращение. По летописи мы получаем лишь приблизительное понятие о том, что представляла собой  опричнина в своем  начале. Это не  был только  "набор особого корпуса телохранителей,  в роде  турецких янычар", как выразился  один из позднейших историков,  а  было  нечто более  сложное. Учреждался особый государев двор, отдельно  от  старого  московского  двора.  В  нем  должен  был быть  особый дворецкий, особые казначеи и дьяки, особые бояре и окольничьи, придворные  и служилые  люди, наконец, особая  дворня на всякого рода  "дворцах":  сытном, кормовом, хлебном и  т. д. Для содержания всего этого люда взяты были города и волости из разных мест Московского государства.  Они образовали территорию опричнины чересполосно с землями, оставленными в старом порядке управления и получившими   имя   "земщины".   Первоначальный   объем   этой   территории, определенный в  1565  г., был в  последующие  годы  увеличен настолько,  что охватил добрую половину государства.

      Для каких же надобностей  давали этой территории такие большие размеры? Некоторый  ответ  на это  предлагает  сама  летопись  в  рассказе  о  начале опричнины.      Во-первых, царь  заводил  новое  хозяйство  в опричном  дворце и брал к нему, по обычаю, дворцовые села и волости. Для  самого  дворца первоначально выбрано было  место в Кремле, снесены дворцовые службы и  взяты  на государя погоревшие  в  1565 г. усадьбы  митрополита и князя Владимира Андреевича. Но почему-то Грозный  стал жить не в Кремле, а на Воздвиженке,  в новом дворце, куда  перешел в 1567  г.  К  новому  опричному дворцу приписаны были в самой Москве некоторые улицы и слободы, а сверх  того дворцовые волости и села под Москвой  и  вдали  от нее. Мы не знаем, чем был обусловлен выбор в опричнину тех, а не  иных местностей из общего запаса  собственно дворцовых земель, мы не можем представить даже  приблизительно перечня  волостей, взятых в  новый опричный дворец,  но думаем, что такой  перечень, если бы и был возможен, не имел  бы особой важности. Во дворце, как  об этом можно  догадываться, брали земли  собственно дворцовые в меру хозяйственной надобности, для  устройства различных служб и для  жилищ придворного  штата, находящегося при исполнении дворцовых обязанностей.      Но так  как этот придворный и вообще служилый штат требовал обеспечения и земельного испомещения, то,  во-вторых, кроме собственно дворцовых земель, опричнине нужны были  земли  вотчинные  и поместья. Грозный в данном  случае повторил то,  что было сделано им же самим за 15 лет перед тем. В 1550 г. он разом испоместил кругом  Москвы "помещиков детей боярских лучших слуг тысячу человек". Теперь он также выбирает себе  "князей  и дворян  детей  боярских, дворовых и городовых тысячу голов"; но испомещает их  не кругом  Москвы, а в других,  по  преимуществу   "Замосковных",  уездах:  Галицком,  Костромском, Суздальском, также в Заоцких городах, ас 1571 г., вероятно, и в Новгородских пятинах. В  этих  местах, по  словам  летописи, он  производит  мену земель: "Вотчинников и  помещиков, которым не быти в опричнине, велел из тех городов вывести и подавати земли велел в то место в иных городех". Надобно заметить, что  некоторые  грамоты  безусловно подтверждают  это летописное  показание; вотчинники и  помещики действительно лишались своих земель в опричных уездах и притом сразу  всем уездом или, по их  словам, "с городом  вместе,  а не  в опале -- как государь взял город в опричнину". За взятые земли служилые люди вознаграждались другими, где государь  пожалует, или где сами приищут. Таким образом, всякий  уезд,  взятый в опричнину со служилыми землями, был осужден на коренную ломку.  Землевладение в  нем  подвергалось  пересмотру, и  земли меняли владельцев, если только владельцы  сами  не становились  опричниками. Можно,  кажется,  не  сомневаться  в  том, что  такой  пересмотр  вызван был соображениями политического порядка.  В центральных областях государства Для опричнины  были  отделены как  раз те  местности,  где  еще  существовало на старинных удельных территориях  землевладение княжат,  потомков владетельных князей. Оп-ричнина  действовала  среди  родовых вотчин  князей  ярославских, белозерских  и  ростовских (от  Ростова до Чаронды), князей  стародубских  и суздальских (от Суздаля  до Юрьева  и Балахны),  князей черниговских  и иных юго-западных на  верхней  Оке. Эти  вотчины постепенно  входили в опричнину: если сравним перечни княжеских вотчин  в известных  указах  о них -- царском 1562  г. и "земском" 1572 г.,  то увидим, что в 1572 г. в ведении "земского" правительства остались только вотчины ярославские и ростовские, Оболенские и мосальские,  тверские и  рязанские; все  же остальные, названные  в  "старом государеве уложении" 1562  г.,  уже отошли в опричнину.  А  после  1572 г. и вотчины  ярославские и  ростовские,  как  мы  уже указывали,  взяты  были  в государев  "двор".  Таким  образом  мало-помалу  почти  сполна  собрались  в опричном  управлении  старые  удельные  земли,  исконные  владельцы  которых возбуждали  гнев  и подозрение Грозного. На этих-то владельцев и  должен был пасть всей тяжестью затеянный Грозным пересмотр землевладения. Одних Грозный сорвал  со  старых мест и развеял по новым  далеким и  чуждым местам, других ввел в новую опричную службу и  поставил под строгий  непосредственный  свой надзор.  В  завещании Грозного  находим многочисленные указания на  то,  что государь брал "за  себя"  земли  служилых князей;  но все эти и  им подобные указания,  к сожалению, слишком мимолетны и кратки,  чтобы дать нам точную и полную картину потрясений, пережитых  в  опричнине княжеским землевладением. Сравнительно  лучше мы можем  судить о положении  дел в  Заоцких  городах по верхней  Оке. Там были  на исконных своих владениях потомки удельных князей, князья Одоевские, Воротынские, Трубецкие  и другие; "еще те княжата были  на своих  уделах и велия  отчины  под  собой имели", -- говорит о них известная фраза Курбского. Когда в это гнездо княжат  вторгся с опричниной Грозный, он некоторых  из княжат  взял  в опричную "тысячу  голов"; в  числе "воевод  из опришнины" действовали, например, князья Федор Михайлович Трубецкой и Никита Иванович Одоевский.  Других он исподволь  сводил на  новые места; так  князю Михаилу  Ивановичу   Воротынскому  уже  несколько  спустя  после  учреждения опричнины  дан был  Стародуб Ряполовский вместо его старой вотчины (Одоева и других  городов);  другие  князья  с  верхней  Оки получают  земли в  уездах Московском,  Коломенском, Дмитровском, Звенигородском и  других.  Результаты таких мероприятий были многообразны  и важны. Если мы будем помнить,  что  в опричное   управление  были  введены,   за   немногими   и   незначительными исключениями,  все те места,  в которых  ранее существовали старые  удельные княжества,  то  поймем,  что  опричнина   подвергла   систематической  ломке вотчинное  землевладение  служивых княжат  вообще, на всем его пространстве. Зная истинные размеры опричнины,  мы уверимся в полной  справедливости  слов Флетчера о  княжатах (в IX  главе), что Грозный, учредив опричнину, захватил их наследственные  земли,  за исключением  весьма незначительной доли, и дал княжатам  другие земли в виде поместий, которыми  они владеют,  пока  угодно царю, в областях столь отдаленных, что там они не имеют ни  любви  народной, ни влияния,  ибо  они не  там  родились  и  не  были  там  известны. Теперь, прибавляет  Флетчер, высшая знать, называемая удельными князьями, сравнена с остальными;  только  лишь  в  сознании  и  чувстве  народном  сохраняет  она некоторое значение и  до сих пор пользуется внешним почетом  в торжественных собраниях.  По  нашему  мнению,  это  очень  точное  определение  одного  из последствий опричнины. Другое последствие, вытекавшее из тех же мероприятий, было  не  менее  важно.  На  территории  старых  удельных владений  еще жили старинные порядки, и  рядом с властью  московского государя  еще действовали старые авторитеты. "Служилые" люди в XVI в. здесь служили со своих земель не одному "великому государю", но и частным "государям". В  середине столетия в Тверском  уезде,  например,  из  272 вотчин  не менее чем  в  53-х владельцы служили  не  государю,  а  князю  Владимиру  Андреевичу  Старицкому, князьям Оболенским, Микулинским,  Мстиславскому,  Ростовскому, Голицыну,  Курлятеву, даже простым боярам; с некоторых же вотчин и вовсе не  было службы. Понятно, что этот порядок не мог удержаться при переменах землевладения, какие внесла опричнина. Частные авторитеты поникли под грозой опричнины  и  были удалены; их служилые  люди  становились в  непосредственную  зависимость от  великого государя,  а  общий  пересмотр землевладения привлекал их  всех  на опричную государеву  службу  или  же  выводил их за пределы опричнины.  С  опричниной должны были исчезнуть "воинства" в несколько тысяч слуг, с  КОТОРЫМИ княжата раньше  приходили на государеву службу,  как должны были искорениться  и все прочие  следы старых  Удельных  обычаев  и  вольности  в  области  служебных отношений.  Так, захватывая  в  опричнину старинные  удельные территории для испомещения своих новых слуг, Грозный производил в  них  коренные  перемены, заменяя  остатки  удельных переживаний  новыми  порядками,  такими,  которые равняли всех перед лицом государя в  его "особом обиходе", где уже  не могло быть удельных воспоминаний и аристократических традиций. Любопытно, что этот пересмотр  предков  и  людей  продолжался  много  лет  спустя  после  начала опричнины. Очень изобразительно описывает его сам Грозный в своей  известной челобитной  30-го   октября   1575   г.  на   имя  великого  князя   Симеона Бекбулатовича:

      "Чтобы еси,  государь, милость  показал,  ослободил людишок  перебрать, бояр и дворян и детей  боярских и дворовых  людишок: иных  бы если ослободил отослать, а иных  бы еси пожаловал ослободил принять; ...а ослободил бы  еси пожаловал изо всяких  людей выбирать и приимать, и которые нам не надобны, и нам бы  тех пожаловал  еси, государь, ослободил прочь отсылати...; и которые похотят к нам, и ты  б,  государь, милость показал ослободил их  быти у  нас безопально и от нас их имати не велел; а которые от нас  поедут и учнут тебе государю, бити челом; и ты  б...  тех наших  людишок,  которые учнут от  нас отходити,  пожаловал  не  принимал".  Под  притворным  самоуничижением  царя "Иванца Васильева"  в  его  обращении к  только что  поставленному "великому князю"  Симеону  скрывается  один  из  обычных  для  того  времени указов  о пересмотре служилых людей при введении опричного порядка.      В-третьих,  кроме   дворцовых  вотчинных  и  поместных  земель,  многие волости,  по словам  летописи, "государь поимал кормленым окупом,  с которых волостей  имати всякие  доходы на  его  государьской обиход, жаловати бояр и дворян  и всяких  его государевых дворовых людей,  которые будут  у  него  в опришнине". Это --  верное, но  не  полное  указание  летописи  на  доход  с опричных земель.  Кормленый окуп --  специальный  сбор, своего рода выкупной платеж  волостей за право самоуправления,  установленный с 1555--1556 г.  Мы знаем, что им не ограничивались доходы  опричнины. В опричнину  поступали, с одной стороны, прямые подати вообще, а с другой -- и  разного рода косвенные налоги.  Когда  был  взят в  опричнину  Симонов монастырь,  ему было  велено платить в  опричнину  "всякие  подати"  ("и  ямские и  приметные деньги и за городовое  и за  засечное  и  за  ямчужное  дело"  --  обычная  формула того времени). Когда в опричнину была взята Торговая сторона  Великого Новгорода, то опричные  дьяки стали на  ней  ведать все таможенные  сборы, определенные особой таможенной грамотой 1571 г. Таким образом, некоторые города и волости были  введены  в опричнину по соображениям финансовым:  назначением  их было доставлять  опричнине  отдельные  от  "земских"  доходы.   Разумеется,   вся территория опричнины платила искони  существовавшие на Руси "дани и оброки", особенно  же  волости  промышленного  Поморья,  где  не  было  помещиков; но главнейший  интерес  и  значение для  опричной  царской  казны  представляли крупные  городские  посады, так  как  с  их  населения  и  рынков  поступали многообразные  и  богатейшие сборы. Интересно посмотреть, как были подобраны для   опричнины  эти  торгово-промышленные  центры.  К  некоторым,  кажется, бесспорным  и не лишенным значений  выводам может  привести в  данном случае простое  знакомство  с  картой  Московского  государства.  Нанеся  на  карту важнейшие пути от  Москвы  к рубежам государства  и  отметив на карте места, взятые  в опричнину,  убедимся, что  в опричнину попали все  главные  пути с большой частью городов,  на них стоящих.  Можно  даже, не  рискуя  впасть  в преувеличение, сказать,  что опричнина  распоряжалась на  всем  пространстве этих  путей,  исключая,  разве,  самых  порубежных   мест.  Из  всех  дорог, связывавших Москву с рубежами, разве, только дороги на юг,  на Тулу и Рязань оставлены  опричниной без  внимания,  думаем, потому, что  их  таможенная  и всякая иная доходность была невелика, а все их протяжение было в беспокойных местах южной украйны.      Изложенные  нами  наблюдения над составом  земель, взятых  в опричнину, можно теперь свести к  одному заключению. Территория  опричнины, слагавшаяся постепенно,  в  70-х  годах  XVI в.  составлена была из  городов и волостей, лежавших  в центральных  и северных  местностях  государства  -- в  Поморье, замосковных и заоцких городах, в пятинах Обонежской и Бежецкой. Опираясь  на севере на  "великое  море окиан", опричные земли  врезывались  в  "земщину", разделяя ее надвое.  На востоке за  земщиной оставались  пермские  и вятские города,  Понизовье  и  Рязань;  на  •западе города порубежные:  "от немецкой украйны" (псковские  и  новгородкие), "от литовской украйны" (Великие  Луки, Смоленск  и  др.)  и  города  Северские.  На  юге эти  две полосы  "Земщины" связывались  украинными  городами  да  "диким  полем".  Московским  севером, Поморьем и  двумя Новгородскими пятинами  опричнина владела  безраздельно; в центральных  же  областях  ее  земли  перемешивались  с  земскими  в   такой чересполосице, которую нельзя не  только объяснить, но  и просто изобразить. За  земщиной оставались  здесь из  больших  городов, кажется, только  Тверь, Владимир, Калуга.  Города  Ярославль и  Переяславль Залесский,  как кажется, были взяты  из "земщины" только в  середине  70-х годов. Во  всяком  случае, огромное  большинство  городов  и  волостей  в  московском  центре отошло от земщины, и мы  имеем право сказать, что земщине, в  конце  концов, оставлены были окраины государства.  Получалось нечто  обратное  тому,  что мы видим в имераторских и сенатских провинциях древнего  Рима: там императорская власть берет  в  непосредственное  ведение  военные  окраины  и  кольцом   легионов сковывает  старый  центр; здесь царская  власть,  наоборот, отделяет себе  в опричнину внутренние  области, оставляя старому  управлению военные  окраины государства.      Вот к каким  результатам привело нас  изучение территориального состава опричнины.  Учрежденный  в 1565 г. новый двор московского государя  в десять лет  охватил  все  внутренние  области  государства,  произвел  существенные перемены  в  служилом землевладении  этих областей,  завладев путями внешних сообщений и  почти всеми важнейшими рынками страны и количественно сравнялся с  земщиной,  если только не перерос ее.  В 70-х годах XVI в. это  далеко не "отряд  царских  телохранителей"  и  даже не "опричнина" в смысле  удельного двора. Новый двор Грозного царя до  такой степени разросся и осложнился, что перестал  быть опричниной не  только  по  существу,  но  и  по  официальному наименованию:  около  1572  г.  слово  "опришнина"  в  разрядах  исчезает  и заменяется словом "двор". Думаем, что это не случайность, а достаточно ясный признак  того,  что   в  сознании  творцов   опричнины   она  изменила  свой первоначальный вид.      Ряд наблюдений, изложенных  выше, ставит нас на такую  точку  зрения, с которой   существующие  объяснения   опричнины   представляются   не  вполне соответствующими  исторической  действительности.  Мы  видим,  что,  вопреки обычному мнению, опричнина вовсе не стояла  "вне"  государства. В учреждении опричнины  вовсе не было "удаления  главы  государства  от государства", как выражался С. М.  Соловьев;  напротив, опричнина  забирала  в  свои руки  все государство в его  коренной  части, оставив  "земскому" управлению рубежи, и даже стремилась  к государственным преобразованиям, ибо вносила существенные перемены в состав  служилого  землевладения. Уничтожая его аристократический строй,   опричнина   была  направлена,  в   сущности,   против   тех  сторон государственного порядка, которые терпели и  поддерживали  такой  строй. Она действовала не "против лиц", как  говорит В.  О. Ключевский, а именно против порядка,  и потому была  гораздо более  орудием государственной реформы, чем простым  полицейским  средством пресечения  и предупреждения государственных преступлений. Говоря так, мы совсем не  отрицаем  тех отвратительно жестоких гонений,  которым  подвергал в  опричнине  Грозный царь своих воображаемых и действительных  врагов.  И  Курбский, и  иностранцы  говорят  о них  много и вероподобно. Но нам кажется, что сцены зверства и разврата, всех ужасавшие и вместе  с  тем занимавшие,  были  как  бы грязной  пеной, которая кипела  на поверхности  опричной жизни,  закрывая  будничную работу, происходящую  в ее глубинах. Непонятное ожесточение Грозного, грубый произвол его "кромешников" гораздо более затрагивали интерес современников, чем  обыденная деятельность опричнины, направленная  на то, чтобы "людишек  перебрать, бояр  и  дворян и детей боярских и дворовых  людишек". Современники заметили только результаты этой  деятельности --  разгром  княжеского  землевладения; Курбский страстно упрекал за  него  Грозного,  говоря, что  царь  губил  княжат  ради  вотчин, стяжаний  и скарбов; Флетчер спокойно указывал на унижение "удельных князей" после того, как Грозный захватил их вотчины. Но ни тот, ни другой из них, да и вообще никто не оставил нам полной картины  того, как царь Иван Васильевич сосредоточил в своих руках, помимо "земских" бояр, распоряжение доходнейшими местами  государства  и его  торговыми путями и,  располагая своей  опричной казной и опричными слугами, постепенно "перебирал" служилых людишек, отрывал их  от той почвы,  которая  питала их неудобные политические воспоминания  и притязания, и сажал на новые места или же  совсем губил их в припадках своей подозрительной ярости.

      Может  быть,  это  неумение   современников  рассмотреть  за  вспышками царского гнева и за самоуправством его опричной дружины определенный  план и систему в действиях  опричнины было причиной  того, что смысл опричнины стал скрыт и от глаз потомства. Но есть этому и другая причина. Как первый период реформ царя Ивана IV оставил по себе мало следов в бумажном делопроизводстве московских  приказов, так и опричнина с  ее реформой служилого землевладения почти  не  отразилась  в  актах и приказных делах XVI в.  Переводя области в опричнину, Грозный не  выдумывал для управления ими ни новых форм, ни нового типа учреждений; он только поручал их управление особым лицам -- "из двора", и эти лица из двора действовали рядом и  вместе с  лицами "из земского". Вот почему иногда  одно только  имя  дьяка, скрепившего  ту или  другую грамоту, показывает нам, где дана грамота, в опричнине  или в земщине, или  же только по местности, к  которой относится тот или другой  акт, можем  судить, с чем имеем дело,  с опричным ли распоряжением или  с земским. Далеко  не всегда в самом акте указывается точно,  какой орган  управления в  данном случае надо разуметь, земский или дворовый; просто говорится: "Большой дворец", "Большой приход", "Разряд" и лишь иногда прибавляется пояснительное слово, вроде: "из земского Дворца", "дворовый Разряд",  "в  дворовый Большой  Приход". Равно и должности  не  всегда  упоминались с означением, к какому порядку, опричному или  земскому, они относились;  иногда  говорилось,  например,  "с государем бояре  из  опришнины",  "Дворецкий  Большого  земского  Дворца",   "дворовые воеводы",  "дьяк  Розряду  дворового"  и т.  д., иногда  же  лица,  заведомо принадлежащие к опричнине и "к двору", именуются в документах без всякого на то указания.  Поэтому нет никакой возможности дать  определенное изображение административного устройства опричнины.  Весьма  соблазнительна  мысль,  что отдельных от  "земщины"  административных  учреждений  опричнина и вовсе  не имела. Был, кажется, только, один Разряд, один Большой приход, но и в этих и других  присутственных  местах  разным дьякам  поручались  дела и  местности земские и дворовые порознь, и неодинаков был порядок доклада и решения тех и других дел. Исследователям еще предстоит решить вопрос, как  размежевывались дела и люди в таком близком и  странном соседстве. Нам теперь представляется неизбежной и  непримиримой вражда между земскими и опричными людьми,  потому что мы  верим, будто  бы Грозный  заповедал опричникам  насиловать и убивать земских  людей. А между тем не видно,  чтобы  правительство  XVI  в. считало дворовых и земских людей врагами; напротив, оно предписывало им совместные и согласные действия. Так, в 1570 г., в мае,  "приказал государь о (литовских) рубежах  говорити всем  бояром, земским  и  из  опришнины...  и бояре  обои, земские и из опришнины, о  тех рубежах говорили"  и  пришли  к одному общему решению.  Через  месяц  такое же общее решение "обои"  бояре  постановили по поводу необычного "слова" в титуле литовского государя и "за то слово велели стояти крепко". В том же 1570 и 1571 гг. на "берегу"  и украйне против татар были  земские и "опришнинские" отряды, и им было велено  действовать вместе, "где  случится сойтись"  земским  воеводам  с опришнинскими  воеводами.  Все подобные  факты наводят  на мысль, что отношения  между двумя частями своего царства Грозный строил не на принципе взаимной вражды, и если  от опричнины, по словам Ивана Тимофеева, произошел "земли  всей велик раскол",  то причины этого лежали  не в намерениях Грозного, а в  способах их осуществления. Один только  эпизод  с  вокняжением  в  земщине  Симеона   Бекбулатовича  мог  бы противоречить  этому, если  бы ему можно было придавать серьезное значение и если  бы он ясно указывал на намерение отделить "земщину" в  особое "великое княжение".  Но, кажется,  это  была кратковременная и совсем  не выдержанная проба разделения власти. Симеону довелось сидеть  в звании великого князя на Москве всего несколько месяцев.  При  этом так  как  он  не  носил  царского титула, то  не  мог  быть  и венчан  на царство; его просто, по словам одной разрядной  книги, государь "посадил  на  великое княжение на Москве",  может быть  и с некоторым  обрядом, но,  конечно,  не с  чином царского  венчания. Симеону принадлежала одна тень власти, потому что в его княжение рядом с его грамотами  писались и  грамоты  от настоящего "царя и  великого  князя  всея Руси", а  на грамоты  "великого князя Симеона Бекбулатовича всея Руси" дьяки даже  не  отписывались, предпочитая  отвечать одному  "государю князю  Ивану Васильевичу Московскому". Словом, это была какая-то игра или  причуда, смысл которой не  ясен, а политическое  значение ничтожно. Иностранцам Симеона  не показывали и  о нем говорили сбивчиво  и уклончиво; если  бы  ему  дана была действительная  власть,  вряд  ли  возможно  было  бы  скрыть  этого  нового повелителя "земщины".      Итак, опричнина  была  первой попыткой  разрешить одно  из противоречий московского государственного строя.  Она сокрушила землевладение знати в том его виде,  как  оно существовало  из  старины.  Посредством принудительной и систематически  произведенной  мены  земель  она  уничтожила  старые   связи удельных княжат с  их родовыми вотчинами везде, где считала это необходимым, и  раскидала подозрительных  в  глазах  Грозного  княжат  по  разным  местам государства, преимущественно по его окраинам, где они превратились в рядовых служилых  землевладельцев.  Если  вспомним,  что  рядом   с  этим  земельным перемещением  шли опалы, ссылки  и казни, обращенные прежде всего на тех  же княжат,  то уверимся, что  в  опричнине  Грозного  произошел полный  разгром удельной аристократии. Правда, она не была истреблена "всеродно", поголовно:

      вряд ли это и входило в политику Грозного, как склонны думать некоторые ученые; но состав ее значительно поредел, и спаслись от погибели  только те, которые умели показаться Грозному политически безвредными,  как Мстиславский с  его  зятем  "великим князем" Симеоном Бекбулатовичем,  или  же умели, как некоторые князья --  Скопины, Шуйские, Пронские, Сицкие, Трубецкие, Темкины, --  заслужить  честь быть  принятыми на  службу  в  опричнину.  Политическое значение  класса  было  бесповоротно уничтожено,  и  в этом заключался успех политики  Грозного.  Тотчас после его  смерти  сбылось то, чего при нем  так боялись бояре-княжата:  ими  стали владеть  Захарьины  да Годуновы.  К  этим простым боярским семьям  перешло первенство во дворце  от круга людей высшей породы, разбитого опричниной.

      Но  это было лишь одно из последствий  опричнины. Другое заключалось  в необыкновенно    энергичной     мобилизации    землевладения,    руководимой правительством. Опричнина массами передвигала служилых людей с одних  земель на другие; земли меняли хозяев не только в том  смысле,  что  вместо  одного помещика приходил другой, но  и в том, что дворцовая  или монастырская земля обращалась в поместную раздачу, а  вотчина князя или поместье сына боярского отписывалось  на  государя.  Происходил  как  бы  общий  пересмотр  и  общая перетасовка владельческих  прав.  Результаты  этой операции имели бесспорную важность  для  правительства,  хотя были неудобны  и  тяжелы для  населения. Ликвидируя  в  опричнине  старые поземельные отношения,  завещанные удельным временем,  правительство Грозного  взамен их  везде  водворяло  однообразные порядки, крепко связывавшие  право землевладения с обязательной службой. Это требовали и  политические  виды  самого  Грозного  и  интересы, более общие, государственной обороны. Стараясь о том, чтобы разместить на  землях, взятых в опричнину, "опришнинских"  служилых людей, Грозный сводил с этих земель их старых служилых  владельцев, не  попавших в опричнину, но в то  же  время он должен был подумать и о том, чтобы не  оставить без земель и этих последних. Они  устраивались  в "земщине"  и размешались  в  таких  местностях, которые нуждались  в военном населении. Политические соображения  Грозного прогоняли их с  их старых мест, стратегические  надобности определяли места  их нового поселения. Нагляднейший пример того, что испомещение служилых людей зависело одновременно и  от введения опричнины и от обстоятельств военного характера, находится в так называемых Полоцких писцовых книгах  1571 г. Они заключают в себе  данные о детях боярских, которые были выведены на  литовский  рубеж из Обонежской и Бежецкой пятин тотчас после взятия этих двух пятин в опричнину. В пограничных  местах, в  Себеже, Нещерде,  Озерищах и  Усвяте, новгородским служилым людям были розданы земли каждому сполна в его оклад 400--500 четей. Таким  образом, не  принятые в число опричников, эти  люди  совсем  потеряли земли в новгородских  пятинах и получили новую оседлость на  той пограничной полосе, которую надо было  укрепить для  литовской войны.  У  нас мало столь выразительных образчиков того влияния, какое  оказывала опричнина на  оборот земель  в  служилом  центре и  на военных окраинах  государства.  Но  нельзя сомневаться,  что  это влияние  было  очень  велико. Оно  усилило  земельную мобилизацию и сделало  ее тревожной  и беспорядочной. Массовая конфискация и секуляризация   вотчин   в   опричнине,   массовое   передвижение   служилых землевладельцев,  обращение в  частное владение дворцовых и черных земель -- все это  имело характер бурного переворота  в области земельных отношенний и неизбежно  должно было вызвать очень определенное  чувство неудовольствия  и страха в населении.  Страх государевой опалы  и казни смешивался  с  боязнью выселения из  родного гнезда  на  пограничную пустошь  без  всякой  вины, "с городом вместе, а не в опале". От невольных, внезапных передвижений страдали не  только  землевладельцы,  которые  обязаны  были менять свою вотчину  или поместную оседлость и бросать одно хозяйство, чтобы начинать другое в чуждой обстановке,  в новых  условиях, с новым  рабочим  населением.  В  одинаковой степени  страдало от  перемены  хозяев  и это  рабочее  население,  страдало особенно тогда, когда ему вместе с дворцовой или  черной  землей, на которой оно  сидело, приходилось попадать  в частную  зависимость.  Отношения  между владельцами  земель  и  их  крестьянским  населением  были  в  ту  пору  уже достаточно  запутаны;  опричнина  должна  была  еще  более  их  осложнить  и замутить.      Но  вопрос о  поземельных отношениях XVI  в. переводит нас  уже в  иную область  московских  общественных  затруднений.  К  раскрытию  их  теперь  и обратимся.