Царствование Бориса Годунова

Умирая, Федор не назначил себе преемника, а  только оставил  на всех  "своих  великих государствах"  жену  свою  Ирину Федоровну. Тотчас  после  его смерти  Москва присягнула  царице; ее  просили править  с помощью брата  Бориса  Федоровича. Но  от царства  Ирина  наотрез отказалась, съехала из дворца в Новодевичий монастырь и  постриглась там под именем  Александры. Вместе  с сестрой поселился и  Борис,  а царством правил патриарх и бояре именем царицы. Все понимали, что управление временное и что необходимо  избрать преемника покойному царю. Но кто же мог ему наследовать? По общему складу понятий того времени, наследовать должен был родовитейший в государстве  человек: но родовые счеты  бояр  успели к этому времени так уже перепутаться  и осложниться, что разобраться в  них  было не так  легко. Род Рюриковичей  был очень  многочислен, и относительное старшинство  его членов определить  вряд ли можно  было  с  точностью. К  тому  же многие  из  очень родовитых  членов  были  затерты   при  дворе  менее  родовитыми,  но  более счастливыми  по  службе  родичами, а  с другой  стороны,  среди  московского боярства  было много очень родовитых  людей  не  Рюриковичей. В то время  из Рюриковичей особым  значением пользовалась  родовитая  семья князей Шуйских. Она  была  старше даже  князей  московских,  а  рядом с ней стояли во  главе боярства очень знатные князья чужого  рода --  Гедиминовичи, Мстиславские  и Голицыны.  Наиболее  талантливой  из  этих княжеских  фамилий  была  фамилия Шуйских:  не  раз давала  она государству  выдающихся  деятелей,  отмеченных крупным  воинским   или  административным  талантом.  Менее  блестящи   были Мстиславские и Голицыны, но они, как и Шуйские, всегда занимали первые места в  рядах  московского боярства.  По  понятиям  этого  боярства,  право  быть выбранным на  престол принадлежало одному из этих княжеских родов  более чем кому-либо  другому.  А  между  тем  были в Москве  два  рода  не  княжеского происхождения,  которые пользовались громадным значением при последних царях и   по  влиянию   своему   ничем  не   уступали  знатнейшим   Рюриковичам  и Гедиминовичам, раздавленным и загнанным опричниной. Это старые  слуги князей московских: Романовы и Годуновы. Предок Романовых, по преданию, выехал в XIV в.  из  "Прусс",  как  выражаются  древние  родословные.  Его  потомки  были впоследствии известны под именем  Кошкиных, Захарьиных и, с половины XIV в., Романовых (от имени Романа Юрьевича Захарьина). Дочь этого Романа Юрьевича в 1547 г. вышла замуж за Ивана IV и  таким образом Романовы стали  в родстве с царем.  Стой поры род  Романовых  пользовался большой  симпатией  со стороны народа. В минуту смерти царя Федора было несколько Романовых, сыновей Никиты Юрьевича Романова. Из них самым выдающимся слыл Федор Никитич Романов. И он, и все его братья в это время были известны под именем Никитичей.

      Род  Годунова был не из  первостепенных родов  и  выдвинулся не родовой честью, а  случайно  только  в  XVI  в.,  хотя и восходил к  XIV  в.  Предок Годуновых, татарин Мурза-Чет, приехал,  как говорит предание, в  XIV  в.  на службу к  московскому князю.  Как  его  потомки успели выдвинуться  из массы подобной   им   второстепенной   знати,  неизвестно.   Пользуясь  постоянным расположением  Грозного  царя,  Борис  участвовал в  его  опричнине. Но и  в Александровской слободе держал он себя  с  большим тактом;  народная  память никогда не связывала  имени  Бориса с подвигами  опричнины. Особенно  близки стали  Годуновы к царской семье с того времени, как сестра  Годунова, Ирина, вышла замуж за царевича Федора. Расположение Грозного к Годуновым все росло. В  минуту  смерти  Ивана  IV  Борис  был  одним из  ближайших  к престолу  и влиятельнейших бояр, а в царствование Федора влияние на дела всецело перешло к Борису.  Он не  только  был фаворитом, но  стал  и  формальным  правителем государства. Это-то значение Годунова и обусловливало ненависть к нему бояр; несколько раз они пробовали с  ним бороться, но  были им  побеждены. Влияние его  поколебать  было нельзя, и  это было  тем горше  для боярства,  что оно предугадывало события. Оно понимало,  что бездетность Федора  может  открыть путь к престолу тому из бояр, кто будет сильнее своим положением и влиянием. А сила Годунова была беспримерна. Он  располагал большим имуществом (Флетчер считает его ежегодный доход в 100 000 р. и говорит,  что Борис мог  со своих земель поставить в поле  целую армию).  Положение Бориса при дворе  было так высоко, что иностранные  посольства искали аудиенции  у Бориса; слово Бориса было законом. Федор царствовал, Борис  управлял; это  знали все и на Руси, и за  границей. У этого-то  придворного временщика и было более всех шансов по смерти Федора занять  престол,  а он  отказался  и  ушел за  сестрой  жить в монастырь.

      Видя, что Ирина постриглась и царствовать не хочет, бояре задумали, как говорит предание, сделать Боярскую Думу временным правительством  и  выслали дьяка Щелка-лова к народу  на площадь с  предложением  присягнуть боярам. Но народ отвечал, что он  "знает  только  царицу".  На заявление  об  отказе  и пострижении  царицы  из  народа  раздались  голоса:  "Да  здравствует  Борис Федорович". Тогда патриарх  с народом отправился в Новодевичий  монастырь  и предложил  Борису Годунову престол.  Борис наотрез  отказался,  говоря,  что прежде надо успокоить душу Федора. Тогда решили подождать выбора царя до тех пор, пока пройдет сорок дней со смерти Федора  и  соберутся в Москву земские люди для царского избрания. По свидетельству Маржерета, Борис сам потребовал созвания по восьми или десяти человек выборных из каждого города, чтобы весь народ решил, кого  надо избрать  царем.  Это показание  Маржерета  прекрасно объясняется известием  из бумаг Татищева, что бояре хотели ограничить власть нового царя в свою пользу, а Борис, не желая  этого, ждал земского  собора в надежде,  что  на соборе  "простой  народ  выбрать  его  без  договора  бояр принудит". Если  это известие верно, то можно сказать, что в этом деле умный Борис оказался дальновиднее боярства.      В феврале 1598 г.  съехались соборные люди  и открылся собор. Любопытен его состав. Лиц, участвовавших в этом соборе,  считают обыкновенно несколько более 450,  но вероятнее, что на соборе присутствовало более 500 человек. Из них  духовных лиц было до 100 человек, бояр до 15, придворных чинов  до 200, горожан и московских  дворян до 150 человек  и тяглых людей (но не крестьян) до  50 человек.  Соображая численное  отношение  разных московских групп  на соборе,  мы имеем возможность  сделать  следующие выводы:  1) собор 1598  г. состоял преимущественно  из лиц  служилых чинов, был собором  служилым. 2) В состав его входили  преимущественно  московские  люди,  а  из других городов выборных служилых и тяглых людей было не более 50 человек. Таким образом, на соборе 1598 г. была хорошо представлена Москва и очень неполно вся остальная земля.  Но полноты представительства московские люди никогда  не  достигали. Они  стали к  ней  приближаться  только в XVII  в., и  то далеко не  всегда. Поэтому неполнота собора  1598  г.  и преобладание на  нем московских  людей должны  считаться  естественным делом, а  не  следствием интриг Бориса,  как многие думают.  Далее, вглядываясь в состав этого собора, мы заметим, что на соборе было очень  мало представителей этого многочисленного  класса рядовых дворян, в котором привыкли видеть главную  опору Бориса, его  доброхотов.  И наоборот, придворные чины и московские дворяне, т.е. более аристократические слои дворянства, на соборе были но множестве. А из этих-то слоев и являлись, по  нашим  представлениям, враги  Бориса.  Стало  быть, на соборе не  прошли друзья Бориса и могли  пройти в большом числе его противники. Так заставляет думать  состав собора -- аристократического и московского, и это отнимает  у нас возможность  предполагать, как делают некоторые исследователи, что собор 1598 г. был подтасован Борисом и потому представлял из себя игрушку  в руках опытного   лицемера.   После   статей   В.   О.   Ключевского   "О   составе представительства на московских соборах" в правильности состава и законности собора 1598 г. едва ли можно сомневаться.

      17 февраля собор избрал царем  Бориса.  Его предложил сам патриарх. Три дня служили молебны, чтобы Бог помог смягчить сердце Бориса Федоровича, и 20 февраля  отправились  опять просить его  на царство, но он снова  отказался; отказалась и Ирина  благословить его. Тогда  21-го патриарх взял чудотворную икону  Божией Матери  и  при огромном стечении народа отправился с  крестным ходом  в Новодевичий  монастырь,  причем было решено, что  если  Борис опять будет  отказываться,  то  его  отлучат  от   церкви,  духовенство  прекратит совершение  литургий,  а  грех  весь  падет  на  душу  упорствующего.  После совершения  в монастыре  литургии патриарх  с боярством пошел в келью Ирины, где был  Борис,  и начал уговаривать  его,  а  в монастырской  ограде  и  за монастырем стояли толпы народа и криком  просили Бориса  на  престол. Тогда, наконец,  Ирина  согласилась  благословить  брата на  престол,  а  затем дал согласие и Борис.      Так  повествует  об  избрании  официальный документ  --  "Избирательная грамота"  Бориса, но иначе передают  дело некоторые неофициальные памятники. Они говорят, что Годунов добивался престола всеми силами и  старался заранее обеспечить  свое избрание  угрозами,  просьбами,  подкупами, перед лицом  же боярства и  народа носил маску лицемерного смирения и отказывался от высокой чести быть царем. О  подкупах и  агитации Бориса  говорит,  между  прочим, и Буссов: в своем рассказе  об  избрании Бориса, очень баснословном вообще, он повествует,  что  Ирина,  сестра   Бориса,   призвала  каких-то  сотников  и пятидесятников (вероятно, стрелецких) и  подкупила их содействовать избранию ее брата, а сам  Борис своими агентами избрал монахов, вдов и сирот, которые его славословили и выхваляли  народу. Этот оригинальный  прием избирательной агитации  Борис усилил  еще другим: он подкупал будто бы бояр. Но боярство и было  врагом  Бориса,  против  которого он должен  был  агитировать и,  если агитировал, то,  конечно,  не  одной  сиротской  и  вдовьей помощью.  Что же касается до загадочных сотников и пятидесятников, то, если разуметь под ними стрельцов,  они не могли  принести пользы Борису,  ибо на  соборе 1598 г. их почти не  было, а агитировать вне  собора они могли  только  в низших  слоях московского населения,  а  эти  слои слабо  были  представлены на соборе. По таким и другим  несообразностям рассказ Буссова  об избрании  Бориса следует заподозрить.  Он писал,  вероятно,  по  русским  слухам. Эти слухи несколько определеннее высказаны в русских сказаниях. Там тоже  встречаются известия о безнравственных  поступках  Бориса при  его  избрании. И  с первого  взгляда многочисленность  этих  известий заставляет  верить в  их правоту,  но более близкое  с  ними знакомство разрушает доверие  к ним. Некоторые хронографы и отдельные сказания обвиняют Бориса в следующем: он лестью и угрозами склонял народ  избрать  его на царство,  рассылая своих приверженцев  по Москве  и в города; он силой, под страхом большого штрафа, сгонял  народ к Новодевичьему монастырю  и заставлял  его  слезно  вопить  и  просить,  чтобы Борис принял престол.  Но   все  сказания,  где  находятся  эти  данные,  имеют  характер компиляций, и компиляций позднейших, причем  в обвинениях Бориса следуют все одинаково  одному  сказанию, составленному  в самом  начале XVII  в.  ("Иное сказание").

      Таким  образом, многочисленность сказаний, направленных против  Бориса, теряет свое  значение, и мы  имеем дело с  одним памятником, ему враждебным. Это враждебное Борису сказание вышло  из-под пера слепого поклонника Шуйских и  смотрит  на  события  партийно,  ценит   их  неверно,  относится   с  ним пристрастно.  Можно ли полагаться  на этот источник в деле обвинения Бориса, когда  мы  знаем,  что  Борис  имел  много  прав  на престол  и  пользовался популярностью; когда, наконец, мы имеем такие показания, которые дают полное основание  предполагать,  что   собор   не  был   запуган  Борисом,  не  был искусственно настроен к тому, чтобы  избрать  именно его, Бориса, а совершил это вполне сознательно и добровольно?

     При   открытии  собора  патриархом  Иовом   была  сказана  искусная   и риторически красноречивая речь, в которой он перечислял заслуги Бориса и его права на престол  и, со своей стороны, как представитель и выразитель мнений духовенства, высказал, что он не желал бы лучшего царя, чем Борис Федорович. Эта  речь,  в  которой видят  обыкновенно давление на собор,  не допускавшее возражений, может быть легко понятна и  без таких обвинений. Она, бесспорно, должна была произвести сильное впечатление на членов собора, но не исключала возможности свободных  прений. Они и  были,  как можно судить по летописному описанию собора 1598 г. В этих прениях "князи Шуйские единые его нехотяху на царство: узнаху его, что быти от него людем и к себе гонению; оне же от него потом многия беды и скорби и тесноты прияша". До сих пор было принято верить буквально  этим строкам  "Нового  летописца",  хотя,  быть  может,  было  бы основательнее  думать, что этот летописец, вышедший,  по всей видимости,  из дворца  патриарха Филарета,  поставил  здесь имя Шуйских,  так  сказать, для отвода глаз. Ведь Шуйские не терпели от царя Бориса "потом" скорбей и теснот и с этой стороны  вряд ли могли его  "узнать". Не к ним должна быть отнесена эта фраза  летописца, а  всего скорее  к  Романовым,  которые  действительно претерпели  в  царствование Бориса.  Никакой другой  источник не  говорит об участии  Шуйских  в  борьбе  против Годунова;  напротив,  о  Романовых  есть интересные  известия как о  соперниках  Бориса. Есть  даже  намеки на прямое столкновение из-за царства Федора Романова с Годуновым в 1598г. Но как бы то ни  было, большинство на  соборе было  за  Бориса, и он был  избран  в  цари собором совершенно сознательно и свободно, по нашему мнению.  Собор стал  на сторону  патриарха,  потому  что  предложенный  патриархом  Борис  в  глазах русского общества имел определенную репутацию хорошего правителя, потому что его  любили  московские люди (как об этом говорит Маржерет), знали  при царе Федоре   Ивановиче  его  праведное   и  крепкое  правление,   "разум  его  и правосудие", как выражаются  летописцы. Борис был вообще  популярен и  ценим народом.  На  память  его  было по многим  причинам  воздвигнуто гонение при Лжедмитрии  и Шуйском. Когда  же  смута смела  и Шуйских,  и самозванцев,  и старое  московское  боярство,  боровшееся  с  Годуновым,  -- то  несмотря на официально  установленную  преступность  Годунова  в  деле  смерти  царевича Дмитрия, писатели XVII в. оценили личность и деятельность Бориса иначе,  чем ценили ее  современники-враги, над ним восторжествовавшие, и их литературные последователи. Князь Ив. Мих. Катырев-Ростовский в своем сочинении о  смуте, написанном  поличным  воспоминаниям и первой половине  XVII в., сочувственно относится  к Борису и в следующих  чертах рисует нам этот симпатичный образ: "Муж зело чуден, в разсуждении ума доволен  и сладкоречив, весьма благоверен и нищелюбив и строителен зело, и державе своей много попечения имел и многое дивное о себе творяще"; но в то же время, отдавая дань общим воззрениям этой эпохи, писатель  прибавляет, что одно "ко  властолюбию  ненасытное  желание" погубило душу Бориса. Такой  же  симпатичный отзыв  дает  нам  и  знаменитый деятель и писатель, друживший с Вас. Ив. Шуйским, Авраамий Палицын: "Царь же Борис о  всяком  благочестии и о исправлении  всех нужных царству вещей зело печашеся, о  бедных  и  нищих промышляше и  милость  таковым великая от него бываше;  злых же  людей люте изгубляше  и  таковых ради строений всенародных всем любезен бысть". Наиболее независимый  в своих  отзывах о Борисе  автор, Ив.  Тимофеев, признает  в нем высокие достоинства человека  и общественного деятеля.  В некоторых хронографах также  находим похвалы Борису. В одном  из них  находится  следующее  замечательное  суждение  о  Борисе:  после  общей благосклонной Борису характеристики  автор хронографа говорит, что "Борис от клеветников изветы на невинных в ярости  суетно принимал и поэтому навлек на себя негодование чиноначальников  всей русской земли; отсюда много напастных зол   на  него  восстали  и  доброцветущую   царства  его  красоту  внезапно низложили".

      Если внимательно разобрать первоначальные отзывы писателей о Борисе, то окажется, что хорошие  мнения о  нем в  литературе положительно преобладали. Более  раннее потомство ценило Бориса, пожалуй, более, чем мы. Оно опиралось на  свежую еще память о счастливом  управлении Бориса, о его привлекательной личности. Современники же Бориса,  конечно, живее его  потомков  чувствовали обаяние этого человека, и собор 1598  г. выбирал его  вполне  сознательно  и лучше нас, разумеется, знал, за что выбирает.

      Между  тем  ученые  долго  были настроены  против  Бориса,  как в  деле избрания  его  на престол,  так и в  деле  смерти царевича Дмитрия: Карамзин смотрел  на него как на человека, страстно желавшего царства во что бы то ни стало и перед  избранием  своим игравшего низкую  комедию.  Того  же  мнения держался Костомаров  и  отчасти  С.  М. Соловьев. Костомаров  не  находит  в Годунове  ни одной  симпатичной  черты  и даже  хорошие  его  поступки готов объяснить  дурными  мотивами.  К  тому  же  направлению  принадлежат  Павлов ("Историческое значение царствования Бориса  Годунова")  и  Беляев  (в своей статье о земских соборах). Иного взгляда на личность Бориса держались до сих пор только Погодин,  Аксаков  и  Е.  А. Белов.  Такая антипатия  к Годунову, ставшая своего рода традицией, происходит от того, что к оценке его личности по обычаю подходят чрез сомнительный факт убийства царевича Дмитрия. Если же мы  отрешимся  от  этого далеко не вполне достоверного факта,  то  у  нас не хватит оснований видеть в Борисе безнравственного злодея, интригана, а в его избрании -- ловко сыгранную комедию.      Разбор этих  двух исторических актов  конца XVI в.  --  смерти царевича Дмитрия  и  избрания Годунова в цари -- показал нам,  что обычные обвинения, которые раздаются против  Бориса,  допускают много  возражений и установлены настолько  непрочно,  что  верить их достоверности очень трудно. Если, таким образом,  отказаться  от  обычных точек зрения на  Бориса, то о нем придется говорить  немного  и  оценку  этого  талантливого  государственного  деятеля сделать нетрудно.      Историческая роль Бориса чрезвычайно симпатична:      судьбы страны очутились в его руках тотчас же почти по смерти Грозного, при   котором  Русь   пришла   к  нравственному  и  экономическому   упадку. Особенностям  царствования Грозного в этом деле много помогли и общественные неурядицы XVI  в., как мы  об  этом говорили  выше, и разного рода случайные обстоятельства.   (Так,  например,  по   объяснению  современников,  внешняя торговля  при Иване IV чрезвычайно упала  благодаря  потере Нарвской гавани, через  которую  успешно  вывозились наши товары, и вследствие  того,  что  в долгих Польско-Литовских войнах оставались закрытыми пути за границу). После Грозного Московское  государство, утомленное бесконечными войнами и страшной неурядицей,  нуждалось  в  умиротворении.  Желанным  умиротворителем  явился именно Борис,  и в этом его  громадная заслуга. В конце концов, умиротворить русское общество ему  не удалось, но на это были свои глубокие  причины и  в этом  винить Бориса было бы несправедливо. Мы должны  отметить лишь  то, что умная   политика   правителя   в  начале  его  государственной  деятельности сопровождалась явным успехом. Об этом  мы имеем  определенные свидетельства. Во-первых,  все  иностранцы-современники  и  наши  древние  сказители  очень согласно говорят,  что  после  смерти  Грозного,  во время  Федора, на  Руси настала  тишина  и сравнительное благополучие. Такая перемена в общественной жизни, очевидно, очень резко бросилась в глаза наблюдателям, и они спешили с одинаковым  чувством  удовольствия  засвидетельствовать  эту  перемену.  Вот пример отзыва о  времени  Федора  со  стороны сказателя, писавшего по свежей памяти:

      "Умилосердися Господь Бог на люди своя и возвеличи царя и люди и повели ему державствовати тихо и безмятежно... и дарова всяко изобилие и немятежное на  земле  русской  пребывание  и возрасташе  велиею славою;  начальницы  же Московского  государства,  князе  и  бояре  и  воеводы  и  все  православное христианство начаша от  скорби бывшия  утешатися  и тихо и безмятежно жити". Во-вторых,  замечая  это  "тихое   и  безмятежное  житие",  современники  не ошибались в  том, кто был его виновником. Наступившую тишину они приписывали умелому   правлению,   которое   вызвало  к  нему  народную   симпатию.   Не принадлежащий к поклонникам  Годунова Буссов  в  своей  "Московской хронике" говорит, что народ  "был изумлен" правлением  Бориса  и  прочил его в  цари, если, конечно, естественным путем  прекратится царская династия. Чрезвычайно благосклонные характеристики  Годунова как правителя легко можно  видеть и у других иностранцев  (например, у  Маржерета).  А живший в  России восемь лет (1601--1609) голландец Исаак Масса, который  очень не любил Годунова и взвел на него много небылиц, дает о времени Федора Ивановича следующий характерный отзыв: "Состояние всего Московского государства улучшалось и народонаселение увеличивалось.  Московия,  совершенно опустошенная  и  разоренная вследствие страшной тирании покойного великого князя Ивана  и его чиновников... теперь, благодаря преимущественно доброте и кротости князя Федора, а также благодаря необыкновенным способностям Годунова, снова  начала оправляться и богатеть". Это показание подкрепляется цифровой данной у Флетчера, который говорит, что при  Иване  IV  продажа излишка  податей,  доставляемых  натурой,  приносила Приказу (Большого Дворца) не более 60 тыс. ежегодно, а при  Федоре -- до 230 тыс.  рублей. К  таким  отзывам иностранцев  нелишне будет  добавить раз уже приведенные слова А. Палицына, что Борис "о  исправлении всех нужных царству вещей  зело  печашеся...  и таковых ради строений  всенародных всем  любезен бысть".      Итак, миролюбивое направление и успешность  Борисовой политики -- факт, утверждаемый современниками;

      этот факт найдет себе еще большее подтверждение, если мы обратимся хотя бы к простому перечню правительственных  мер  Бориса. Мы  оставим  в стороне внешние дела  правления и царствования  Бориса, где  политика его отличалась умом, миролюбием и большой осторожностью. Эту  осторожность в  международных отношениях многие считают просто трусостью; нельзя осудить политику  Бориса, если взять во  внимание общее  расстройство страны в то время, расстройство, которое  требовало большой дипломатической  осторожности,  чтобы  не втянуть слабое государство  в  непосильную ему войну. Во внутренней полигике Бориса, когда вы читаете  о  ней  показания  русских и иностранных современников, вы раньше всего заметите один мотив, одну крайне гуманную черту. Это, выражаясь языком  того времени, "защита  вдов  и  сирот",  забота  "о нищих",  широкая благотворительность но время голода и пожаров. В то тяжелое время гуманность и  благотворительность  были  особенно уместны,  и Борис благотворил  щедрой рукой. Во время  венчания Бориса на  царство особенно заставили  говорить  о себе его финансовые милости и богатые подарки. Кроме разнообразных льгот, он облегчал и  даже освобождал от  податей многие  местности на три, на пять  и более  лет.  Эта  широкая   благотворительность,  служившая,  конечно,  лишь паллиативом  в  народных  нуждах,   представляла   собой   только  один  вид многообразнах   забот   Бориса,   направленных  к   поднятию  экономического благосостояния Московского государства.

      Другой  вид  этих забот  представляют  меры,  направленные к  оживлению упавшей  торговли  и  промышленности.  Упадок же  промышленности  и торговли действительно доходит  в то время  до страшных  размеров, в чем убеждают нас цифры  Флетчера. Он говорит, что в начале царствования Ивана IV лен и пенька вывозились  через  Нарвскую  гавань  ежегодно  на  ста  судах,  а  в  начале царствования Федора--только на пяти, стало  быть, размеры вывоза уменьшились в 20  раз. Сала вывозилось при  Иване IV  втрое  или вчетверо больше,  чем в начале  царствования Федора. Для  оживления промышленности  и торговли,  для увеличения производительности,  Годунов  дает торговые  льготы  иностранцам, привлекает на Русь знающих дело промышленных людей (особенно настоятельно он требует рудознатцев).  Он заботится  также об устранении  косвенных  помех к развитию промышленности и  безопасности сообщений, об улучшении полицейского порядка, об устранении разного рода административных злоупотреблений. Заботы о  последнем  были в  то время  особенно необходимы,  потому что  произвол в управлении  был  очень  велик:  без  посулов  и  взяток ничего  нельзя  было добиться, совершались постоянные насилия. И  все распоряжения Бориса в  этом отношении  остались  безуспешны, как  и  распоряжения  позднейших  государей московских  в  XVII в.  О Борисе, между прочим, сохранились известия, что он заботился  даже  об урегулировании  отношений  крестьян  к  землевладельцам. Говорят,  будто  он  старался  установить для  крестьян  определенное  число рабочих дней на  землевладельца  (два  дня  и  неделю). Это  известие вполне согласуется с духом  указов Бориса о  крестьянстве; эти указы надо  понимать как  направленные не  против  свободы  крестьян, а против злоупотребления их перевозом.      Таким  симпатичным характером отличалась  государственная  деятельность Годунова.  История поставила ему задачей умиротворение взволнованной страны, и он талантливо  решал эту задачу.  В этом именно и заключается историческое значение личности Бориса как царя-правителя. Решая,  однако, свою задачу, он ее не разрешил удовлетворительно, не достиг своей цели: за ним последовал не мир и покой, а смута, но в этом была не его вина. Боярская  среда, в которой ему приходилось вращаться, с  которой он  должен был и  работать и бороться, общее глубокое потрясение государственного организма, несчастное  совпадение исторических  случайностей -- все  слагалось против  Бориса и со  всем  этим сладить было не  по силам даже его большому уму. В этой  борьбе  Борис и был побежден.       Внешняя  политика  времени Бориса не  отличалась  какими-либо  крупными предприятиями  и  не  всегда  была  вполне  удачна.  С  Польшей  шли  долгие переговоры и  пререкания по поводу избрания в польские короли царя Федора, а позднее -- по поводу взаимных отношений Швеции и Польши  (известна их вражда того  времени, вызванная  династическими обстоятельствами). На  западе  цель Бориса  была вернуть  Ливонию  путем переговоров; но войной со  Швецией  ему удалось вернуть лишь те города,  какие были потеряны Грозным. Гораздо важнее была политика Бориса по отношению к православному Востоку.

      С падением Константинополя (в 1453 г.), как мы уже видели, в московском обществе возникает убеждение, что под властью турок-магометан греки не могут сохранить православия во всей первоначальной  его чистоте. Между тем Россия, свергнув   к  этому  времени  татарское  иго,   почувствовала  себя   вполне самостоятельным государством.  Мысль русских  книжников,  двигаясь  в  новом направлении,  приходит  и к новым  воззрениям.  Эти новые  воззрения впервые выразились  в послании старца Филофея к дьяку Мунехину, где  мы читаем: "Все христианския царства преидоша в конец  и спадошася  во  едино царство нашего государя по пророческим книгам;  два убо Рима падоша, а третий (т.е. Москва) стоит, а четвертому не быть". Здесь, таким образом, мы встречаемся с мыслью, что  Рим  пал вследствие ереси; Константинополь,  второй Рим,  пал по той же причине,   и  осталась  одна  Москва,   которой  и  назначено  вовеки   быть хранительницей  православия, ибо  четвертому  Риму не бывать. Итак, значение Константинополя, по убеждению  книжников,  должно быть перенесено на Москву. Но эта уверенность искала для себя доказательств. И вот в русской литературе в половине XVI в. появляется ряд сказаний, которые должны были удовлетворить религиозному и  национальному чувству русского общества. Легенда о  том, что апостол Андрей Первозванный совершил путешествие в русскую землю и  был там, где  построен  Киев,  получает  теперь  иной  смысл,  иную  окраску.  Прежде довольствовались   одним   фактом;  теперь  из   факта  делают  уже  выводы: христианство  на Руси  столь же древне, как  и в Византии.  В этом  смысле и высказался Иван Грозный, когда сказал Поссевину: "Мы веруем не  в  греческую веру, а в истинную христианскую, принесенную Андреем Первозванным". Затем мы находим  любопытное сказание о  белом клобуке, который сначала  был  в Риме, потом был перенесен в Константинополь, а оттуда в Москву. Это странствование клобука, конечно,  чисто  апокрифическое, имело целью доказать,  что высокий иерархический сан должен  с  Востока перейти  в  Россию.  Далее  сохранилось сказание об иконе Тихвинской Божьей Матери, которая покинула Константинополь и  перешла  на Русь, ибо в  Греции православие  должно было  пасть. Известно предание  о передаче  на  Русь царских регалий,  хотя  мы  не  можем наверно сказать, когда и  при каких обстоятельствах регалии появились. Итак, русские люди  думали, что  Московское государство есть  единственное, которое  может хранить заветы  старины. Так работала мысль наших книжников. Они чувствовали себя в религиозном отношении выше греков, но факты не соответствовали такому убеждению. На  Руси не  было еще  ни царя, ни патриарха. Русская церковь  не считалась   первой   православной   церковью   и   даже   не    пользовалась независимостью.  Следовательно,  мысль  витала  выше  фактов, опережала  их. Теперь  стараются догнать  их.  Старей  Филофей  уже  называет  Василия  III "царем".  "Вся царства  православныя  христианския  веры, -- говорит он,  -- снидошася  в  твое едино  царство: един  ты во всей  поднебесной  христианам царь". Иван  Грозный, приняв титул царя,  осуществил часть  этой задачи.  Он искал  признания  этого титула на востоке, и греческие  иерархи прислали ему утвердительную  грамоту (1561).  Но  оставалась  еще неосуществленной другая часть -- учреждение патриаршества. Относительно последнего на Москве  знали, что  греческие   иерархи  отнесутся  несочувственно  к  стремлению  русского духовенства  получить  полную   самостоятельность.  До  сих  пор   некоторая зависимость  русской  церкви  от греков выразилась в платоническом уважении, которое   выказывали  московские  митрополиты   восточным  патриархам,  и  в различных  им  пособиях;  восточные  иерархи придавали этому  факту  большое значение,  полагая,  что  русская  церковь  подчинена  восточной. С падением Константинополя московский митрополит стал  средствами богаче и властью выше всех восточных  патриархов. На востоке  же жизнь была стеснена, материальные средства сильно  оскудели,  и вот  восточные  патриархи стали  считать  себя вправе  обращаться  в  Москву,  как  в  город,  подчиненный  им  в церковном отношении, за  пособиями. Начинаются  частые поездки в Москву за милостыней, но  это  еще больше  возвысило  московского  митрополита  в глазах  русского общества.  Стали  полагать,   что  главный  вселенский   константинопольский патриарх должен быть заменен московским  вселенским патриархом. Греческие же патриархи держались, разумеется, того мнения, что сан этот может быть только у них, ибо составляет  исконную их принадлежность.  Несмотря на  это, Москва пожелала иметь у себя патриарха и  для осуществления своего желания  избрала практический путь; она принялась за это в правление  Бориса  Годунова. Летом 1586  г.  приехал в Москву  антиохийский  патриарх Иоаким. Ему дали  знать о желании  царя  Федора учредить  в Москве  патриарший престол. Иоаким отвечал уклончиво,  однако  взялся  пропагандировать эту мысль на  востоке.  Русский подьячий  Огарков  отправлен  был вслед за  Иоакимом, чтобы  наблюдать,  как пойдет это  дело; но он  привез неутешительные вести. Так прошло два года  в неопределенном  положении.  Вдруг  летом 1588 г.  разнеслась  весть,  что  в Смоленск  приехал старший из патриархов,  цареградский Иеремия. В Москве все были взволнованы, делались различные предположения, зачем и с какой стати он приехал. Пристав, отправленный  встречать и провожать патриарха  до  Москвы, получил  наказ разведать, "есть ли  с ним  от  всех патриархов  с  соборного приговора к государю  приказ".  По приезде в  Москву  Иеремия был помещен на дворе  рязанского владыки. К  нему  приставили  таких  людей,  которые  были "покрепче", причем  им было приказано  не допускать  к  патриарху  никого из иностранцев. Вообще его держали, как в  тюрьме.  Разговоры велись с  ним  по преимуществу такие,  которые клонились к учреждению  патриаршества. Иеремии, наконец,  предложили  перенести  свое  патриаршество  из  Константинополя  в Москву. Он  согласился. Того только и ждали. Но сам  Иеремия был неудобен; в Москве это  понимали хорошо. Это значило бы допустить новогреческие ереси  в русскую  церковь.  Поэтому  говорили,   что  на  Москве  Иеремии  оставаться неудобно, так как там есть уже свой  митрополит Иов. Вместо столичной Москвы Иеремии предложили  поселиться во  Владимире,  юроде,  не  имевшем  никакого политического  значения. Греки  поняли это так, что москвитяне их  обманули, что они вовсе не хотели иметь своим патриархом Иеремию, и Иеремия  отказался от  Владимира. Однако вопрос  принципиально  был решен: если  Иеремия сам не хочет быть  патриархом,  то должен вместо себя поставить другого. Но  теперь уже, конечно, не могло быть и речи  о том, чтобы перенести патриаршество  во Владимир, так  что Иеремия  поставил Иова  на московское  и  на владимирское патриаршество.  Иеремия знал,  что  его согласие на поставление  Иова  будет встречено   несочувственно  на  востоке.   Действительно,  там  известие  об учреждении  на  Москве нового патриаршества  было принято холодно.  Там были уверены,  что Иеремию  обманули,  и не хотели санкционировать  совершившийся факт. Но противиться  долго было нельзя, ибо  Москва была сильна и, в случае отказа,  могла  отказать в  пособиях. И вот  состоялся  собор,  где,  хотя и согласились  признать  вновь  учрежденное   патриаршество   на  Москве,   но московский патриарх  должен был занимать  младшее место. В Москве на  первый раз  были довольны  и  этим. С этого  времени русская  церковь стала  вполне независимой; Русь стала царством, а Москва  сделалась патриаршим городом,  и этот последний шаг к патриаршеству был плодом дипломатического умения Бориса Годунова,  который  в  то время  руководил  всей  деятельностью  московского правительства и прямо гордился этим успехом.

       Что касается  до личных свойств Бориса,  то они способны были подкупить многих в  его  пользу.  От  природы  одаренный  редким  умом,  способный  на хитрость, Борис  рос при опальчивом и капризном Грозном и в придворной среде того  времени, в  высшей  степени, конечно, усвоил привычку сдерживать себя, управлять  собой;  он  являлся  всегда  со  светлым,  приветливым  и  мягким обращением, лаже  на  высоте  власти  никогда  не  давал  чувствовать своего могущества.  Обычаи  опричнины, где безнравственность доходила до  последних пределов цинизма и  людская жизнь ценилась очень дешево, ни во что, не могли не  отразиться  на  Борисе, но отразились  слабее,  чем  можно было ожидать. Правда,  Борис легко смотрел на жизнь и свободу с нашей  точки зрения, но  в XVI в.  одинаковой  жестокостью отличались  и  темная  Русь при  Иване IV, и просвещенная политика Екатерины Медичи, и благочестивые  экстазы Филиппа II. По  мерке  того времени, Борис был очень гуманной  личностью, даже в  минуты самой жаркой его борьбы с боярством:  "лишней крови" он никогда не проливал, лишних  жестокостей  не  делал  и  сосланных  врагов  приказывал  держать  в достатке, "не обижая". Не отступая перед ссылкой, пострижением и  казнью, не отступал он в  последние свои годы и перед доносами, поощрял их; но эти годы были, как увидим,  ужасным  временем в  жизни  Бориса, когда ему приходилось бороться на жизнь и смерть. Не будучи безнравственнее своих  современников в сфере  политики,  Борис остался  нравственным человеком и  в частной  жизни. Сохранились предания, что  он был хороший семьянин и очень нежный отец.  Как личность, он был способен на высокие движения: можно назвать самоотверженным его поступок, когда  он во  время ссоры Грозного  с его  сыном Иваном закрыл собой  Ивана от  ударов  отца. Благотворительность и "нищелюбие"  стали всем известными свойствами Бориса.  Близость  к образованному  Ивану развила  и в Борисе  вкус  к  образованности, а  его ясный ум  определенно  подсказал ему стремление  к  общению с цивилизованным западом.  Борис  призывал на  Русь и ласкал иностранцев, посылал русскую молодежь  за границу учиться (любопытно, что ни один из них не вернулся назад в Россию) и своему горячо любимому сыну дал прекрасное, потому времени, образование. Есть известия, что при Борисе в Москве  начали распространяться  западные обычаи. Патриарх  Иов даже  терпел упреки за то, что он  не противодействовал этим новшествам; очень горьки был и ему эти упреки, но он      боялся  открыто  обличать эту новизну, потому что  в самом  царе  видел сильную ей поддержку.

      Борис в своей деятельности был преимущественно умным администратором  и искусным дипломатом. Одаренный мягкой натурой, он не любил военного дела, по возможности  избегал  войны  и  почти  никогда  сам  не  предводительствовал войском.

      Такой  представляется  личность  Бориса тому,  кто,  не  предубежденный обычными ходячими  обвинениями, про-бует собрать воедино ее отдельные черты. Для этих обвинений мало  почвы: улики  против  Бориса слишком шатки. И  это, конечно, чувствовал Карамзин, когда писал в своем "Вестнике Европы" (1803) о Борисе  Годунове: "Пепел мер-твых не  имеет заступника, кроме нашей совести: все без-молвствует  вокруг  древняго  гроба...  Что,  если мы клевещем насей пепел,  если  несправедливо  терзаем  память человека,  веря ложным мнением, принятым  в  летопись  бессмыслием  или  враждой?"  Но через  несколько  лет Карамзин уже  верил этим  мнениям, и Борис стал для  него (и этим  самым для многих)  не  человеком  "деятельным  и  советолюбивым",  но  "преступником", возникшим  из личности рабской  до высоты  самодержца  усилиями неутомимыми, хитростью неусыпной, коварством, происками, злодейством.