Смута в Московском государстве

     Итак,  начальный факт  XVII в. -- смута  -- в своем происхождении  есть дело предыдущего XVI века, и изучение смутной эпохи вне  связи с предыдущими явлениями  нашей  жизни  невозможно. К  сожалению,  историография  долго  не разбиралась  в  обстоятельствах  смутного  времени  настолько,  чтобы  точно показать, в  какой мере неизбежность смуты определялась условиями внутренней жизни  народа  и  насколько она  была  вызвана  и поддержана случайностями и посторонним влиянием.  Когда мы обращаемся  к  изучению  другой  европейской смуты,  французской революции, можно удивиться тому,  как  ясен этот сложный факт  и  со стороны своего происхождения, и со  стороны  развития.  Мы легко можем следить за развитием этого факта, отлично  видеть, что  там факт смуты --  неизбежное следствие  того государственного кризиса, к которому  Францию привел ее феодальный строй; мы видим там и  результат многолетнего брожения, выражавшийся  в  том,  что  преобладание  феодального  дворянства  сменилось преобладанием буржуазии. У нас совсем не то. Наша смута вовсе не революция и не  кажется  исторически  необходимым явлением,  по  крайней мере на  первый взгляд. Началась она  явлением совсем случайным -- прекращением  династии; в значительной  степени  поддерживалась  вмешательством   поляков  и   шведов, закончилась восстановлением  прежних форм  государственного  и общественного строя    и   в    своих   перипетиях   представляет   массу   случайного   и труднообъяснимого.  Благодаря   такому   характеру   нашей   государственной "разрухи" и  являлось  у  нас так много  различных  мнений и  теорий  об  ее происхождении и причинах. Одну из таких теорий представляет в своей "Истории России"  С.  М. Соловьев. Он считает первой причиной смуты  дурное состояние народной   нравственности,   явившееся   результатом    столкновения   новых государственных  начал  со  старыми  дружинными.  Это столкновение,  по  его теории,  выразилось  в  борьбе  московских  государей  с  боярством.  Другой причиной  смуты   он  считает   чрезмерное   развитие   казачества   с   его противогосударственными  стремлениями.  Смутное  время,  таким  образом,  он понимает, как  время борьбы общественного и противообщественного элемента  в молодом  Московском  государстве,  где  государственный   порядок   встречал противодействие  со стороны старых дружинных  начал  и  противообщественного настроения  многолюдной казацкой среды  (Ист. России, VIII, гл. II). Другого воззрения  держится К. С. Аксаков, Аксаков признает  смуту фактом случайным, не  имеющим глубоких  исторических  причин.  Смута  была  к  тому  же  делом "государства",  а не "земли". Земля в смуте до 1612 г. была совсем пассивным лицом. Над ней спорили  и метались  люди государства, а не земские. Во время междуцарствия разрушалось и  наконец  рассыпалось  вдребезги государственное здание  России, говорит  Аксаков: "Под этим  развалившимся зданием открылось крепкое  земское  устройство...  в  1612--13  гг.  земля  встала  и  подняла развалившееся  государство".  Нетрудно  заметить, что  это  осмысление смуты сделано в духе  общих исторических воззрений К. Аксакова и  что оно  в корне противоположно воззрениям Соловьева. Третья теория выдвинута И. Е. Забелиным ("Минин и Пожарский"); она в своем генезисе  является сочетанием первых двух теорий, но  сочетанием очень  своеобразным.  Причины  смуты он видит, как  и Аксаков,  не  в  народе,  а в "правительстве", иначе  в  "боярской дружинной среде" (эти  термины  у него равнозначащи). Боярская и вообще служилая среда во имя отживших дружинных традиций (здесь Забелин становится на точку зрения Соловьева) давно  уже крамольничала и готовила смуту. Столетием раньше смуты Для нее созидалась почва в стремлениях дружины править землей и кормиться на ее счет. Сирота-народ в деле смуты играл пассивную роль и спас государство в критическую  минуту.  Народ,  таким образом,  в смуте  ничем не  повинен,  а виновниками  были "боярство  и служилый класс". Н. И.  Костомаров (в  разных статьях и в своем "Смутном времени") высказал иные взгляды. По его мнению, в смуте  виновны  все  классы  русского  общества,  но причины  этого  бурного переворота следует  искать  не внутри, а вне  России. Внутри для  смуты были лишь  благоприятные  условия. Причина же лежит в  папской власти,  в  работе иезуитов  и  в  видах   польского   правительства.  Указывая  на  постоянные стремления папства к подчинению себе восточной церкви и на искусные действия иезуитов в Польше и Литве в конце XVI  в., Костомаров полагает, что они, как и  польское правительство, ухватились за самозванца  с целями  политического ослабления России и ее подчинения  папству. Их  вмешательство придало  нашей смуте такой тяжелый характер и такую продолжительность.

     Это последнее мнение уже слишком одностороннее: причины смуты несомненно лежали столько же в самом московском обществе, сколько и вне его. В значительной степени наша смута зависела и от случайных обстоятельств,  но что  она  совсем не  была  неожиданным для  современников фактом,  говорят  нам  некоторые показания Флетчера:  в  1591 г.  издал он в Лондоне  свою  книгу  о  России (on the Russian  Common  Wealth), в  которой предсказывает вещи, казалось  бы, совсем случайные. В V главе своей книги он говорит:  "Младший брат царя (Феодора  Ивановича),  дитя лет шести или семи, содержится в отдаленном  месте от Москвы (т.е. в Угличе) под надзором матери и  родственников  из  дома  Нагих.  Но, как  слышно, жизнь его  находится  в опасности от покушения тех, которые простирают свои виды на престол в случае бездетной  смерти царя". Написано  и  издано  было это  до  смерти  царевича Дмитрия. В  этой  же  главе  говорит  Флетчер,  что  "царский род  в России, по-видимому, скоро пресечется со  смертью особ,  ныне живущих,  и произойдет переворот в русском царстве".  Это  известие напечатано было за семь лет  до прекращения  династии.  В главе  IX он  говорит,  что  жестокая  политика  и жестокие поступки  Ивана IV, хотя и прекратившиеся теперь, так  потрясли все государство и до  того  возбудили общий ропот и непримиримую ненависть, что, по-видимому,  это  должно  окончиться не иначе  как всеобщим восстанием. Это было напечатано, по крайней  мере,  лет  за  10 до первого самозванца. Таким образом, в уме образованного и  наблюдательного англичанина за много  лет до смуты сложилось представление о ненормальности общественного быта в России и возможном результате  этого  --  беспорядках. Мало того. Флетчер в состоянии даже предсказать, что наступающая смута окончится победой не удельной знати, а  простого дворянства. Это  одно  должно убеждать нас, что  действительно в конце  XVI в.  в русском обществе  были  уже ясны  те болезненные  процессы, которые сообщили смуте такой острый характер общего кризиса.