Дело патриарха Никона

Другим  выдающимся фактом в церковной сфере  при Алексее  Михайловиче  было так называемое "дело патриарха Никона". Под  этим названием разумеется обыкновенно распря патриарха с царем в 1658--1666 гг. и лишение  Никона  патриаршества.  Ссора  Никона  с   царем,  его  удаление  с патриаршего престола и  суд  над Никоном -- сами по  себе события крупные, а для историка они  получают особый интерес еще и потому, что к личной ссоре и церковному затруднению  здесь  примешался вопрос об  отношениях  светской  и церковной  властей на Руси. Вероятно, в силу таких  обстоятельств это дело и вызвало  к  себе  большое  внимание в  науке  и  много  исследований;  очень значительное место делу  Никона, например, уделил С.  М.  Соловьев в  XI  т. "Истории России". Он относится  к Никону далеко не с симпатией и винит его в том,  что  благодаря особенностям  его неприятного характера  и  неразумному поведению дело  приняло такой острый  оборот  и привело  к  таким  печальным результатам, как низложение и ссылка патриарха. Против взгляда, высказанного Соловьевым, выступил Субботин в своем сочинении "Дело патриарха Никона" (М., 1862). Он группирует в этом  деле черты, ведущие к оправданию Никона,  и всю вину печального исхода распри  царя с патриархом возлагает  на бояр,  врагов Никона, и на греков, впутавшихся в это дело. Во всех общих трудах по русской истории много найдется страниц о Никоне; мы упомянем  здесь труд митрополита Макария ("История Русской  церкви", т. XII,  СПб.,  1883  г.), где  вопрос о Никоне рассмотрен  по источникам и высказывается отношение к Никону такое же почти, как у Соловьева, и  труд  Гюббенета  "Историческое  исследование дела патриарха Никона" (2  т., СПб.,  1882  и 1884  гг.), объективно написанное и стремящееся  восстановить в строгом порядке немного спутанную связь  фактов. Значение всех прежних  трудов,  однако, пало с  появлением капитальных работ проф.  Каптерева, названных выше.  Из сочинений  иностранных нужно упомянуть английского богослова Пальмера, который в своем труде "The Patriarch and the Tzar"  (London, 1871--1876  гг.)  сделал замечательный  свод данных  о  деле Никона,  переведя  на английский  язык отрывки  из трудов  русских ученых  о Никоне и массу материала, как изданного, так и не изданного еще в России (он пользовался документами московской синодальной библиотеки).

      Обстоятельства оставлен и я Никоном патриаршего  престола  и низложения Никона мы изложим кратко ввиду того, что все дело Никона  слагается из массы мелочных фактов, подробный отчет о которых занял бы  слишком много места. Мы уже видели, как Никон достиг патриаршества. Нужно заметить, что он был почти на 25 лет старше  Алексея Михайловича; эта разница лет облегчала ему влияние на царя. Это не была дружба сверстников, а влияние очень умного, деятельного и   замечательно   красноречивого   человека   почтенных   лет   на   мягкую впечатлительную  душу юного царя. С  одной стороны  была  любовь и  глубокое уважение   мальчика,  с   другой  --  желание  руководить   этим  мальчиком. Энергичная,  но  черствая  натура  Никона  не могла  отвечать  царю  на  его идеальную  симпатию таким же чувством. Никон был практик, Алексей Михайлович --  идеалист.  Когда Никон стал  патриархом с условием,  что царь  не  будет вмешиваться в церковные дела, значение Никона было очень велико; мало-помалу он  становится  в  центре  не  только  церковного,  но   и  государственного управления. Царь и другие по примеру  царя стали  звать  Никона не  "великим господином", как  обыкновенно  величали патриарха,  а  "великим  государем", каковым титулом пользовался только патриарх Филарет как отец государя. Никон стоял очень близко ко двору,  чаще  прежних патриархов участвовал в  царских трапезах,  и сам  царь  часто  бывал  у  него. Бояре  в деловых сношениях  с патриархом называли себя перед ним, как перед царем, полуименем (например, в грамоте:

      "Великому  государю святейшему  Никону  патриарху... Мишка  Пронский  с товарищами челом бьют"). И  сам  Никон величает себя "великим государем",  в грамотах  пишет  свое  имя  рядом  с  царским,  как писалось  имя  патриарха Филарета; а в новоизданном Служебнике 1655 г. Никон помещает даже  следующие слова: "Да  даст же Господь  им государям  (т.е.  царю Алексею Михайловичу и патриарху  Никону)... желание сердец  их;  да возрадуются  все, живущие  под державою  их...  яко  да  под  единым  государским  повелением  вси  повсюду православнии народы  живущи...  славити имут  истиннаго Бога нашего".  Таким образом, Никон свое правление называл державой и свою власть равнял  открыто с государевой.  По современному выражению, Никон, став патриархом, "возлюбил стоять высоко, ездить  широко".  Его упрекали,  таким образом, в том, что он забылся,  возгордился.  Он  действительно  держал  себя  гордо, как "великий государь", и было  основание для этого:  Никон достиг  того, что правил всем государством  в 1654 г.,  когда  царь был  на войне, и дума Боярская слушала его,  как  царя.  Политическое  влияние   Никона  возросло   до   того,  что современники  готовы  были считать его власть даже большей, чем власть царя. Неронов говаривал Никону:

      "Какая тебе честь, владыко святый, что всякому ты страшен, и друг другу говорят грозя: знаешь ли кто он, зверь ли лютый --лев или медведь, или волк? Дивлюсь: государевы царевы власти уже не слыхать, от тебя  всем страх и твои посланники пуще  царских  всем  страшны;  никто с ними  не  смеет  говорить, затверждено  у  них: знаете ли  патриарха?" И сам Никон склонен был  считать себя равным  царю по власти, если даже не  сильнейшим. Раз  на соборе (летом 1653  г.) в споре с Нероновым Никон опрометчиво произнес, что присутствие на соборе царя, как это требовал  Неронов, не  нужно. "Мне и царская помощь  не годна и не  надобна", -- крикнул он и  с полным презрением отозвался об этой помощи.

      Но  влияние  Никона  основывалось не  на  законе  и  не  на  обычае,  а единственно наличном расположении к  Никону царя (будь Никон не патриарх, мы бы назвали его временщиком). Такое положение Никона вместе с его поведением, гордым и самоуверенным, вызвало к нему вражду  в придворной среде, в боярах, потерявших  благодаря его  возвышению часть  своего влияния (Милославские  и Стрешневы);  есть свидетельство (у  Мейерберга), что  и  царская  семья была настроена  против Никона.  При  дворе на Никона смотрели, как на непрошеного деспота,  держащегося  единственно  расположением   царя.  Если  отнять  это расположение, влияние Никона исчезнет и власть его уменьшится.

      Не так,  однако,  думал  сам  Никон. Он иначе  и  не  представлял  себе патриаршей  власти,  как   в  тех  размерах,   в  каких   ему  удавалось  ее осуществлять. По его понятию, власть  патриарха чрезвычайно высока, она даже выше  верховной  власти  светской:  Никон  требовал  полного невмешательства светской власти в духовные дела и вместе с тем  оставлял за патриархом право на  широкое участие и  влияние в политических делах; в сфере  же  церковного управления Никон считал  себя единым и полновластным владыкой. С подчиненным ему духовенством он  обращался  сурово,  держал  себя  гордо  и  недоступно, словом, был настоящим деспотом в управлении  клиром  и паствой. Он был очень скор на  тяжкие  наказания,  легко произносил проклятия  на  провинившихся и вообще  не останавливался  перед крутыми мерами. По энергии  характера и  по стремлению  к  власти  Никона  охотно  сравнивают  с  папой   Григорием  VII Гильдебрантом. Однако во время своего управления церковью Никон не  истребил тех  злоупотреблений  и  тягостей,  которые  легли на  духовенство  при  его предшественнике  Иосифе  и вызывали жалобы; В 1653 г. порядки, удержанные  и вновь  заведенные  Никоном,  вызвали любопытное челобитье царю на патриарха. Хотя оно было подано противниками новшеств, однако касается не только реформ Никона, но  и  его  административных привычек  и очень  обстоятельно  рисует Никона  как  администратора,  с несимпатичной  стороны.  По этому  челобитью видно, что против него и в  среде  духовенства был большой ропот. Про Никона надо вообще заметить,  что его  любили отдельные лица,  но  личность  его не возбуждала общей симпатии, хотя нравственная его мощь покоряла ему толпу.

      До  польской войны 1654 г. симпатии юноши царя к  Никону не колебались. Уезжая  на войну, Алексей Михайлович отдал на попечение  Никона  и семью,  и государство.  Влияние  Никона,  казалось, все росло и росло, хотя  царю были известны  многие  выходки Никона -- и  то, как  Никон  отзывался  о  царской помощи, что  она  ему  не "надобна", и  то,  что Никон  не жаловал Уложения, называя его "проклятою книгою",  исполненной "беззаконий". Но во время войны царь   возмужал,   много   увидел   нового,  развился  и   приобрел  большую самостоятельность. Этому способствовали самые обстоятельства  военной жизни, имевшей влияние на впечатлительную натуру царя, и то, что Алексей Михайлович в  походах  освободился  от  московских  влияний  и  однообразной  житейской обстановки в  Москве; но, изменяясь  сам, царь еще не изменял своих  прежних отношений к  старым  друзьям.  Он  был  очень хорош с  Никоном,  по-прежнему называл его своим  другом.  Однако между  ними стали  происходить размолвки. Одна такая  размолвка случилась на  Страстной  неделе  в 1656 г.  по  поводу церковного вопроса (о порядке Богоявленского водоосвящения). Уличая Никона в том,  что  он  слукавил,  царь  очень рассердился  и в  споре  назвал Никона "мужиком и глупым человеком". Но дружба их все еще продолжалась до июля 1658 г., до всем известного столкновения  окольничего Хитрово с князем  Мещерским на  приеме  грузинского  царевича  Теймураза.  В  июле  1658  г.  последовал внезапный разрыв.

      В   объяснении   причины   разрыва  Никона   с   Алексеем  Михайловичем исследователи несколько расходятся благодаря неполноте фактических данных об этом  событии.  Одни  (Соловьев,  митрополит   Макарий)   объясняют   разрыв возмущением царя,  с  одной  стороны, и  резкостями  в поведении  Никона,  с другой;  у  них  дело  представляется так,  что  охлаждение  между  царем  и патриархом  происходило постепенно и  само  по  себе,  незаметно  привело  к разрыву.   Другие  (Субботин,  Гюббенет  и  покойный  профессор   Дерптского университета П. Е. Медовиков, написавший "Историческое значение царствования Алексея  Михайловича". М., 1854 г.) полагают, что к разрыву привели наветы и козни бояр, которым они склонны  придавать в деле Никона  очень существенное значение. Надо заметить, что С. М. Соловьев также не отрицает участия бояр в этом деле, но их  интриги и  "шептания", как фактор второстепенный,  стоят у него на втором плане.

      Когда царь  не  дал  должной, по мнению  Никона,  расправы над Хитрово, обидевшего  патриаршего  боярина при въезде  Теймураза,  и перестал посещать патриаршее служение, Никон уехал в свой Воскресенский монастырь, отказавшись от  патриаршества "на Москве" и  не дождавшись  объяснения  с  царем.  Через несколько  дней  царь  послал  двух  придворных  спросить  у  патриарха, как понимать его поведение --  совсем ли он отказался от патриаршества  или нет? Никон отвечал  царю очень сдержанно, что  он не считает себя патриархом  "на Москве", и дал свое благословение  на  выборы нового патриарха и на передачу патриарших дел  во временное  заведование Питирима, митрополита  Крутицкого. Никон затем  просил прощения  у Алексея Михайловича за свое удаление, и царь простил его.  Поселясь  в Воскресенском монастыре (от Москвы верстах в 40 на северо-западе),  принадлежавшем  Никону  лично,   он  занялся  хозяйством  и постройками  и  просил   Алексея   Михайловича   не  оставлять  его  обители государевой  милостыней.  Царь,  со своей  стороны,  милостиво  обращался  с Никоном,  и отношения между ними не походили  на  ссору. Царю  доносили, что Никон решительно не хотел "быть в патриархах", и царь заботился  об избрании нового патриарха на место Никона. В  избрании патриарха тогда  и  заключался весь вопрос: дело обещало уладиться мирно, но скоро начались неудовольствия. Никон  узнал,  что светские люди  разбирают патриаршие бумаги, оставленные в Москве, обиделся на это и  написал по этому поводу государю письмо  с массой упреков, жалуясь и на то, между  прочим, что  из Москвы  к Никону  никому не позволяют ездить. Затем он стал жаловаться, что его не считают патриархом, и очень рассердился на митрополита Питирима за  то, что  тот  решился заменить собой патриарха в известной церемонии -- шествии на осляти (весной 1659). По этому  поводу Никон заявил, что  он  не  желает  оставаться  патриархом  "на Москве", но что  не сложил с себя патриаршего сана. Выходило так, что Никон, не будучи  патриархом Московским, был все же  патриархом  Русской  церкви  и считал себя  вправе вмешиваться  в церковные дела; если бы на Москве избрали нового патриарха, то в  Русской церкви настало бы двупатриаршество. В Москве не знали, что делать, и не решались избирать нового пастыря.

      Летом 1659 г. Никон неожиданно приехал в Москву, недолготам пробыл, был принят  царем с  большой  честью, но объяснений и  примирения  между ними не произошло,  отношения  оставались неопределенными,  и дело не распутывалось. Осенью того же 1659 г. Никон, с позволения царя, поехал навестить два других своих  монастыря:  Иверский  (на Валдайском озере) и Крестный (близ  Онеги). Только  теперь, в  долгое отсутствие  Никона, решился царь  собрать духовный собор, чтобы обдумать положение дел  и решить, что делать. В феврале 1660 г. начало свои заседания русское духовенство и по рассмотрении дел  определило, что Никон  должен быть  лишен патриаршества  и  священства  по правилам  св. апостолов  и соборов, как  пастырь, своей  волей оставивший паству. Царь, не вполне  доверяя правильности  приговора,  пригласил  на  собор  и  греческих иерархов, бывших тогда в Москве.  Греки подтвердили  правильность  соборного приговора  и  нашли ему новые  оправдания  в церковных  правилах. Но  ученый киевлянин Епифаний  Славинецкий не согласился с  приговором  собора  и подал царю особое мнение,  уличая  собор в неверном толковании  церковных правил и доказывая,  что у Никона нельзя  отнять священства, хотя и должно лишить его патриаршества.  Авторитет  греков  был,  таким образом, поколеблен в  глазах царя, он  медлил  приводить  в исполнение соборный приговор,  тем  более что многие  члены  собора  (греки) склонны  были оказать  Никону снисхождение  и просили об  этом  государя. Итак, попытка распутать дело с помощью собора не удалась, и Москва осталась без патриарха.      Никон же продолжал  считать себя патриархом и высказывал,  что в Москве новый патриарх должен быть поставлен им самим. Он воротился  в Воскресенский монастырь, узнал,  конечно,  о  приговоре собора по  поводу его низложения и понял,  что теперь ему  нелегко  возвратить утраченную власть.  Удаляясь  из Москвы, он рассчитывал, что его будут  умолять  о возвращении  на патриарший престол, но этого не случилось, а собор  1660  г.  показал ему окончательно, что  в  Москву  его просить  не будут. Что влияние  Никона пало совсем,  это увидели и другие: сосед Никона по земле, окольничий Боборыкин, вступил с ним в тяжбу, не уступая куска  земли когда-то всесильному патриарху. Недовольный тем, что Боборыкину дали суд на патриарха, Никон  пишет  царю письмо, полное укоризн и  тяжелых обвинений.  В то же время он не ладит с  Питиримом,  мало обращавшим внимания на бывшего патриарха, и даже предает его анафеме. Вообще Никон, не ожидавший невыгодного для себя оборота  дела, теряет самообладание и  слишком волнуется от тех неприятностей и уколов, какие постигают его, как всякого   павшего   видного  деятеля.  Но  до  1662  г.   против  Никона  не предпринимают ничего решительного, хотя резкие  выходки  его  все  больше  и больше вооружают против него прежнего его друга царя Алексея.

      В 1662 г.  приехал в  Москву отставленный от  своей  должности  Газский митрополит Паисий Лигарид, очень  образованный  грек, много  скитавшийся  по Востоку и  приехавший в  Москву с  целью лучше  себя обеспечить.  В XVII  в. греческое духовенство очень охотно посещало Москву с  подобными намерениями. Ловкий дипломат,  Паисий скоро успел  приобрести в Москве друзей и  влияние. Всмотревшись в отношения царя и патриарха, он без труда  заметил, что звезда Никона уже померкла, понял, на чью сторону ему должно стать: он стал  против Никона, хотя сам приехал  в  Москву по его милостивому  и  любезному письму. Сперва, по приезде своем, вступил  он в  переписку  с  Никоном,  обещал  ему награду на небесах за его "неповинныя страдания", но уговаривал вместе с тем Никона  смириться  перед  царем. Но уже  с первых дней он советовал  царю не медлить с патриархом, требовать от него покорности и низложить  его, если не покорится и  не  "воздержится  отдел  патриарших". Как ученейшему  человеку, Лигариду предложили в Москве от имени боярина Стрешнева (врага Никона) до 30 вопросов о поведении Никона с тем, чтобы Паисий решил, правильно ли поступал патриарх. И Лигарид все вопросы решил не  в пользу Никона. Узнав его ответы, Никон около года трудился над возражениями и написал в ответе Лигариду целую книгу страстных и очень метких оправданий.

      Очевидно, под влиянием Лигарида царь Алексей Михайлович в конце 1662 г. решился созвать  второй  собор о  Никоне.  Он велел архиепископу  Рязанскому Иллариону  составить для  собора как бы обвинительный  акт  -- "всякие вины" Никона собрать -- и приказал звать на собор восточных патриархов.

      Никон, подавленный отношением царя к нему, и раньше искал мира, посылая к царю письма  и прося его перемениться к нему "Господа ради";  теперь же он решил тайком приехать в Москву и приехал ночью (на Рождество 1662 г.), чтобы примириться  с  государем  и  предотвратить собор,  но  той  же ночью  уехал обратно, извещенный,  вероятно, своими московскими друзьями, что его попытка будет  напрасной.  Видя, что  примирение  невозможно,  Никон снова переменил поведение.  Летом  1663 г.  он произнес на упомянутого  Боборыкина  (Дело  с которым  у него продолжалось) такую двумысленную анафему, что Боборыкин  мог ее  применить к  самому  царю  с  царским семейством, что  он  и сделал,  не преминув  донести в Москву. Царь  чрезвычайно огорчился этим событием и тем, что на следствии по этому  делу Никон вел себя  очень заносчиво  и наговорил много  непристойных  речей  на  царя.  Об  этом,  впрочем,  постарались сами следователи, выводя патриарха  из себя своими вопросами и своим недоверием к нему. Если царь  Алексей Михайлович сохранил еще какое-нибудь расположение к Никону, то после этого случая оно должно было исчезнуть вовсе.

      Восточные  патриархи, приглашение которым  было послано  в декабре 1662 г., прислали свои ответы только в мае      1664 г. Сами они  не  поехали в Москву,  но очень обстоятельно ответили царю нате вопросы, какие царь  послал им о деле Никона одновременно со своим приглашением. Они  осудили поведение Никона и признали, что патриарха  может судить  и  поместный   (русский)  собор,  почему  присутствие  их  в  Москве представлялось  им  излишним.  Но царь  Алексей Михайлович непременно желал, чтобы в Москву приехали сами патриархи, и отправил им вторичное приглашение. Очень  понятно  это желание  царя  разобрать  дело  Никона  с помощью высших авторитетов  церкви;  он  хотел, чтобы в будущем  уже  не  оставалось  места сомнениям и не было возможности для Никона протестовать против собора.

     Но Никон не желал собора,  понимая, что собор обратится против него, он показывал  вид,  что собор для  него не  страшен, но в  то  же время  сделал открыто и гласно  первый шаг к примирению, чтобы  этим уничтожить надобность собора; он решился с помощью, и может быть по мысли, некоторых  своих друзей (боярина Н. И. Зюзина) приехать в Москву патриархом, так, как когда-то уехал из  нее. Ночью  на  1 декабря  1664  г.  он  неожиданно  явился  на утреню в Успенский  собор,  принял  участие  в богослужении  как  патриарх  и  послал известить государя о своем приходе, говоря:      "Сшел я  с  престола  никем  не гоним,  теперь пришел  на престол никем незванный". Однако  государь,  посоветовавшись  с  духовенством  и  боярами; собранными тотчас же во дворец,  не пошел к Никону и приказал  ему уехать из Москвы.  Еще  до  рассвета уехал  Никон, отрясая прах от  ног своих, понимая окончательно  свое падение.  Дело о приезде его было  расследовано, и  Зюзин поплатился ссылкой. Никону приходилось ожидать патриаршего суда над собой. В      1665 г. он тайком  отправил патриархам послание,  оправдывая в нем свое поведение,  чтобы  патриархи  могли правильнее  судить  о  его деле;  но это послание  было  перехвачено и  на суде  служило веской уликой против Никона, потому что было резко написано.

      Только осенью  1666  г.  приехали  в  Москву  патриархи Александрийский Паисий и Антиохийский  Макарий (Константинопольский и Иерусалимский  сами не приехали, но  прислали  свое  согласие  на приезд двух  первых и  на суд над Никоном). В ноябре 1666 г.  начался собор, на который был вызван и Никон. Он держал  себя  как обиженный,  но признал собор правильным;  оправдывался  он гордо и  заносчиво, но  повиновался собору. Обвинял его сам царь, со слезами перечисляя "обиды" Никона. В  декабре постановили приговор  Никону,  сняли с него  патриаршество  и   священство   и  отправили  в  ссылку  в  Ферапонтов Белозерский монастырь. Так окончилось "дело патриарха Никона".      Неспокойно  выслушал  Никон  свой  приговор; он  стал  жестоко  бранить греческое   духовенство,  называя  греков  "бродягами".  "Ходите  всюду   за милостынею", -- говорил  он им  и с иронией советовал  поделить  между собой золото и жемчуги  с  его патриаршего клобука и панагии. Ирония Никона многим была  тогда  близка  и   понятна.  Греки  действительно  "всюду   ходили  за милостынею"; потрудшись  над осуждением Никона  в  угоду  могущественнейшему монарху  и  радуясь  совершению  правосудия,  не   забывали  они  при   этом высказывать надежду, что теперь не  оскудеет к ним милость  царская. В видах этой  милости они  и  до собора и  на  соборе 1666  г. старались возвеличить царскую власть и утвердить  ее  авторитет даже в делах церкви, ставя в  вину Никону  его  стремление  к   самостоятельности  в  сфере  церковной.  Никон, заносчивый, непоследовательный и много погрешивший, -- симпатичнее для нас в своем падении, чем греки с своими заботами о царской милости.

      Собор единогласно осудил Никона, но когда стали  формулировать приговор над ним, то произошло на соборе крупное разногласие по вопросу об отношениях властей, светской и духовной. В приговоре,  редактированном греками, слишком явно и резко проводились тенденции в пользу  первой: греки  ставили светскую власть  авторитетом в делах церкви и веры, и против этого восстали некоторые русские  иерархи (как  раз  бывшие враги Никона),  за  что они и подверглись церковному  наказанию.   Таким   образом,   вопрос   об  отношении   властей принципиально был  поднят на соборе 1666--1667 гг.  и был решен собором не в пользу церковной власти.

      Этот  вопрос необходимо должен был возбудиться на этом соборе:  он  был весьма существенным  в деле Никона  и проглядывал гораздо раньше собора 1666 г.  Никон  боролся и  пал не только  из-за личной ссоры,  но из-за принципа, который проводил. Во всех речах и посланиях Никона прямо высказывается  этот принцип,  и его чувствовал сам царь Алексей Михайлович, когда (в 1662  г.  в вопросах  Стрешнева  Лигариду и  в  1664 г. в  вопросах  патриархам)  ставил вопросы  о  пространстве  власти  царской  и  архипастырской.  Никон  крепко отстаивал  то  положение, что церковное управление должно  быть  свободно от всякого  вмешательства светской  власти, а  церковная  власть  должна  иметь влияние в политических делах. Это воззрение  рождалось в Никоне  из высокого представления  о  церкви  как о руководительнице высших  интересов общества; представители церкви, по мысли  Никона, тем самым  должны стоять выше прочих властей.   Но   такие   взгляды   ставили   Никона   в   полный   разлад   с действительностью: в  его время,  как  он думал, государство возобладало над церковью,  и необходимо было возвратить церкви ее должное положение, к этому и шла  его  деятельность  (см.: Иконников  "Опыт  исследования о  культурном значении Византии в Русской Истории", Киев, 1869г.). По этому самому  распря Никона с  царем не была только личной ссорой друзей, но вышла за ее пределы; в  этой распре царь и патриарх являлись представителями двух противоположных начал. Никон  потому и пал,  что  историческое течение нашей жизни не давало места его мечтам,  и осуществлял он их, будучи  патриархом,  лишь постольку, поскольку  ему  это  позволяло  расположение царя. В  нашей  истории церковь никогда не подавляла и не становилась выше государства, и представители ее и сам митрополит Филипп Колычев (которого так чтил Никон)  пользовались только нравственной силой. А теперь, в 1666--1667 гг., собор православных  иерархов сознательно поставил государство выше церкви.  

 

Другие записи

10.06.2016. Церковные дела при Алексее Михайловиче
. Обратимся теперь к делам времени царя Алексея в сфере церковной. Значение  тогдашних  церковных  событий  было очень  велико:  тогда  начался раскол, остающийся и  теперь  еще  вопросом  не только…