Время царя Федора Алексеевича (1676-1682)

     В  борьбе старого и нового  порядка победа скоро склонилась  на сторону новшеств,  получивших право гражданства в  умах  и перешедших  в  жизнь  при сыновьях Алексея Михайловича. Для того чтобы узаконить новшества, необходимо было, чтобы московский государь склонился на сторону нового порядка, стал за него сам, --  и  мы  видим, что оба сына  Алексея Михайловича, Федор и Петр, стояли очень определенно на его стороне. Но  история культурной реформы  при Федоре Алексеевиче очень отличается от последующей преобразовательной эпохи.

      При  Федоре  Алексеевиче реформа  не выходила из  Москвы и  придворного мира, она касалась только верхних слоев московского  общества и только в них развивалась. В глазах народа в это  время государственные мероприятия еще не были реформацией.

      Затем,  при Федоре  Алексеевиче,  и  характер реформы был иной, чем при Петре.  При первом мы наблюдаем влияние  киевское и греческое,  и культурные новшества служат преимущественно интересам церкви, а заимствование  с запада идет, как прежде при Алексее Михайловиче, еще без системы, удовлетворяя лишь частным  практическим  нуждам  государства,   что  мы  видим,  например,   в устройстве войска  по европейскому  образцу. При Петре  Великом действует не только  киевское влияние,  но  и западное; в то  же время  и область реформы расширяется, не ограничиваясь  одной  церковной  сферой  и  высшим  классом, новшества  систематически охватывают все стороны жизни, весь государственный организм.

      Но и  при Федоре, и  при Петре, как  уже  замечено, для успеха новшеств необходима  была  не одна санкция, но  и  почин  верховной власти. Хотя само русское  общество  в  значительной  своей  части  и  понимало  необходимость реформы, тем не менее своими силами оно не могло идти ей навстречу,  так как не  представляло в  себе  никаких  крепких  и  самостоятельных  общественных союзов,   которые   могли  бы   осуществить   реформу;   местные  же  союзы, установленные  государством, все  существовали  в  интересах последнего,  не проявляя  самостоятельной  деятельности. Только отдельные  лица  в  пределах своей частной  жизни могли вводить новшества, но это так и оставалось личным делом (как это  и было при Алексее Михайловиче) и не развивалось далее, если правительство не сочувствовало этому делу. Поэтому осуществить реформу могло одно только правительство своим авторитетом.

      Слабый и больной Федор  Алексеевич немного сделал в в этом направлении, но драгоценно и то, что он личными  симпатиями определеннее своего отца стал на  сторону  реформы.  Воспитанник  Симеона  Полоцкого, знавший  польский  и латинский языки, слагавший  вирши, Федор сам стал киевлянином по духу и  дал простор киевскому  влиянию, которое вносило к нам с собой и некоторые, мало, впрочем, заметные, польские черты.

        Федор Алексеевич вступил на престол четырнадцати лет. Еще мальчиком был он  чрезвычайно хилым и  болезненным. В царской  семье господствовал раздор, происходила  борьба между двумя  партиями:  с одной стороны,  стояла  партия Наталии Кирилловны Нарышкиной,  мачехи Федора, с  другой  -- сестер  и теток царя, около которых группировалась  родня  первой  жены царя  Алексея, Марии Ильинишны, --  Милославские. Последние  одержали верх, результатом чего было падение Артамона Сергеевича Матвеева.  За приверженность к западной науке он был  обвинен в  чернокнижии  и  отправлен  в  ссылку в  город Пустозерск. Но влияние  Милославских, погубивших  Матвеева, недолго  длилось:  их  заменили любимцы  царя  Федора,   постельничий  Языков   и   стольник  Лихачев,  люди образованные, способные  и добросовестные. Близость их к  царю и влияние  на дела были очень велики.  Немногим меньше было значение князя В. В. Голицына. В  наиболее важных внутренних  делах времени  Федора  Алексеевича непременно нужно искать почина этих именно лиц, как руководивших тогда всем в Москве.

      В первое время  царствования  Федора  московское правительство  всецело было поглощено внешними делами -- вмешательством турок в малороссийские дела и беспорядками  в самой  Малороссии. С большими  только усилиями удалось  (в 1681  г.) удержать за  собой  новоприсоединенный  край.  И  благодаря  таким внешним осложнениям  во  внутренней  деятельности правительства  при  Федоре незаметно  никакого почти движения до последних лет его царствования. Зато в самом его конце  под влиянием  новых любимцев царя оживилась  эта внутренняя деятельность и оставила по себе несколько любопытных мер и проектов.

      В самые последние дни царствования Федора  Алексеевича  был,  например, составлен  проект  высшего  училища.  или  так  называемой   Греко-Латинской академии  (этот проект напечатан в VII  томе Древней Российской Вивлиофики). Он возник таким  образом: с Востока в Москву  приехал монах Тимофей,  сильно тронувший  царя  рассказом  о  бедствиях  Греческой  церкви  и  о  печальном состоянии  в   ней  науки,   так  необходимой  для  поддержания  на  Востоке православия.  Это  подало  повод учредить в Москве духовное  училище  на  30 человек, начальником  которого  был сделан  сам  Тимофей, а учителями -- два грека.   Целью  этого   предприятия,  было,   таким   образом,   поддержание православия.  Но  этим  небольшим  училищем  не  довольствуются,  --  и  вот появляется  проект  академии,  характер которой  выходит  далеко за  пределы простой  школы.  В  ней  должны  были   преподаваться  грамматика,  пиитика, риторика, диалектика и философия "разумительная", "естественная" и "правая". Учителя  академии  должны  были  все   быть  с  Востока  и,  кроме  того,  с ручательством патриархов. Но  этим еще не исчерпывалась  задача академии, -- академия  должна была следить за чистотой  веры, быть  орудием борьбы против иноверцев,   из   нее   должны  были  выходить  апологеты  православия,   ей присваивалось право суждения о православии всякого, и иноземца,  и русского. "Московская академия, по проекту царя  Федора,  --  говорит Соловьев, -- это цитадель,   которую  хотела  устроить  для  себя  православная  церковь  при необходимом столкновении своем с иноверным  западом; это  не училище только, это  страшный инквизиционный  трибунал. Произнесут  блюститель  с  учителями слова виновен в  неправославии, -- и костер запылает для  преступника" (Ист. России,  XIII, гл. 11). Нужно заметить,  что академия  была  учреждена после смерти Федора, и первыми ее учителями были вызванные с Востока ученые братья Лихуды (Иоаникий и Сафроний).

      Другим  замечательным   актом  царствования   Федора  было  уничтожение местничества.  В конце  1681  г. в Москве  были  собраны две  комиссии: одна состояла  из  выборных  от  служилого  сословия  и  была  призвана  с  целью обсуждения  лучшего  устройства  военных  сил или, как сказано в указе, "для устроения  и управления  ратного  дела",  а другая  состояла  из выборных от тяглых людей  и занималась выработкой новой системы податей. Обе действовали под руководством  князя  В. В.  Голицына. Этот съезд  выборных давал  полный состав Земского собора, но комиссии тем не менее не  соединились в соборе ни разу  и  заседали в  разное  время.  Тяглая  комиссия кончилась  ничем, хотя показала  лишний  раз  неудовлетворительность  податной  системы Московского государства  и  дала  собой  лишний  прецедент  Петру  Великому  при  замене поземельной  подати подушным  окладом.  Служилая  комиссия, напротив,  имела важные последствия: кроме того, что  ею были проектированы различные реформы в военном устройстве,  выборные люди  в своих работах пришли к  мысли подать государю челобитье об  уничтожении  местничества. По этому поводу  12 января 1682 г. государь созвал  торжественное собрание духовенства, думы и выборных придворных  чинов для  обсуждения  челобитья  и  уничтожения  "мест".  Может показаться странным с  первого  раза,  почему  в  заседании  участвовала  не служилая комиссия, а  только выборные высших  чинов,  но  дело  в том,  что, во-первых, государь знал  из самого  челобитья мнение  комиссии относительно этого вопроса, а,  во-вторых,  именно в  высших слоях  местничество  и  было крепко;  высшие  слои  преимущественно  практиковали  его  и  были  наиболее заинтересованы в  вопросе  об  уничтожении  этого  обычая.  На  вопрос  царя духовенству о местничестве патриарх отвечал:  "Аз  же  и со  всем освященным собором не имеем  никоея достойныя похвалы принести великому вашему царскому намерению за премудрое  ваше царское  благоволение". Бояре  же  и придворное дворянство сами просили уничтожить "места" -- "для того: в прошлые  годы  во многих  ратных посольствах  и  всяких делах чинились от  тех случаев великия пакости,   нестроения,  разрушения,  неприятелям  радование,  а  между  нами (служилыми)   богопротивное   дело  --  великия,  продолжительныя   вражды". Руководствуясь подобными  ответами,  царь  указал сжечь  разрядные  книги, в которых записывались местнические дела, и отныне всем быть без  мест. На это собрание  единодушно  отвечало: "Да  погибнет в  огне  оное богоненавистное, враждотворное, братоненавистное и любовь отгоняющее местничество и впредь -- во  веки".  Так   передает  "Соборное  уложение"   1682  г.  об  уничтожении местничества. Но еще за 70--80 лет перед тем боярство очень крепко держалось за право местничества,  а  бояре  говорили: "То им  смерть, что им  без мест быть".  По  какой   же  причине  нарушился   старый   обычай  без  малейшего сопротивления со стороны  тех, которые шли когда-то  под опалу и  в  тюрьму, отстаивая родовую  честь? Дело в  том, что места  были относительны; само по себе  низкое место не бесчестило родовитого человека,  если только  такие же места  занимали  с ним одинаково родовитые  люди.  Поэтому, чтобы  считаться местами, надо было помнить относительную честь стародавних честных родов. Но в XVII в, родовитое боярство или повымерло (одними из  знатнейших в то время считались князья Одоевские, которые в XVI  в. далеко не были такими), или же упало экономически (у некоторых из тех же Одоевских не было  ни поместий, ни вотчин). Вследствие этого при частных пробелах в рядах боярства и при многих захудалых  линиях считаться  местами  было  очень  трудно.  Далее,  в  счеты родовитой знати в  XVII  в.  впутывается постоянно  неродовитое  дворянство, поднявшееся  по  службе  благодаря  упадку  старого  боярства.  (В 1668  г., например, из 62  бояр и думных  людей  только 28 принадлежали  к тем  старым родам, которых предки в XVI в. были в думе).  Но хотя это новое дворянство и местничалось, однако  оно вряд ли могло дорожить этим обычаем: для него было выгоднее заменить повышение помощью местничества началом выслуги. Старое  же боярство, затрудненное  в своих  счетах  убылью и понижением  своих  членов, проигравшее на службе при столкновении с новыми передовыми чинами московской администрации,  равнодушно  смотрело   на  частые   отмены  "мест",  которые постоянно были  в  XVII  в. Местничество  практически становилось  неудобным вследствие распадения старого боярства и именно поэтому теряло свою ценность для  этого  боярства,  не  приобретая  живого  смысла  для  новой  служебной аристократии. Проф. Ключевский по этому поводу справедливо отмечает, что "не боярство умерло, потому  что осталось без мест, чего оно боялось в XVI в., а места исчезли, потому что умерло боярство, и некому стало  сидеть на них". В связи с уничтожением  местничества тот же ученый ставит возникший при Федоре так называемый "Проект  устава о служебном  старшинстве  бояр". Этот  проект впервые  ясно  выразил  необычную в Московском  государстве  мысль о  полном разделении  гражданских и военных властей.  С другой  стороны,  этот  проект предлагал учреждение  постоянных наместничеств (Владимирского, Новгородского и  др.)  и  устанавливал  строго старшинство одного наместника  над  другим. Однако  все  эти  предначертания  не  были осуществлены,  и замены  родового старшинства  (в  местничестве)  старшинством  служебным  (по  должности)  не последовало.

 

Другие записи

10.06.2016. Главные моменты в истории Южной и Западной Руси в XVI--XVII веках
     Западные  и южные русские области, как известно, в XIII и XIV вв. стали достоянием литовских  великих князей. Внешняя опасность  сплотила  литовское племя,  подняла  в нем воинственный дух  и…