И. Ильин "О русской идее"

Если нашему поколению выпало на долю жить в наиболее трудную и опасную эпоху русской истории, то это не может и не должно колебать наше разумение, нашу волю и наше служение России. Борьба русского народа за свободную и достойную жизнь на земле продолжается. И ныне нам более, чем когда нибудь, подобает верить в Россию, видеть ее духовную силу и своеобразие, и выговаривать за нее, от ее лица и для будущих поколений ее творческую идею.

Эту творческую идею нам не у кого и не для чего заимствовать: она может быть только русскою, национальною. Она должна выражать русское, историческое своеобразие и в то же время русское историческое призвание. Эта идея формулирует то, что русскому народу уже присуще, что составляет его благую силу, в чем он прав перед лицом Божиим и самобытен среди других народов. И в то же время эта идея указывает нам нашу историческую задачу и наш духовный путь; это то, что мы должны беречь и растить в себе, воспитывать в наших детях и грядущих поколениях, и довести до настоящей чистоты и полноты бытия, во всем, в нашей культуре и в нашем быту, в наших душах и в нашей вере, в наших учреждениях и законах. Русская идея есть нечто живое, простое и творческое. Россия жила ею во все свои вдохновенные часы, во свои благие дни, во всех своих великих людях. Об этой идее мы можем сказать: так было, и когда так бывало, то осуществлялось прекрасное; и так будет, и чем полнее и сильнее это будет осуществляться, тем будет лучше ...

В чем же сущность этой идеи ?

Русская идея есть идея сердца. Идея созерцающего сердца. Сердца созерцающего свободно и предметно; и передающего свое видение воле для действия, и мысли для осознания и слова. Вот главный источник русской веры и русской культуры. Вот главная сила России и русской самобытности. Вот путь нашего возрождения и обновления. Вот то, что другие народы смутно чувствуют в русском духе, и когда верно узнают это, то преклоняются и начинают любить и чтить Россию. А пока не умеют или не хотят узнать, отвертываются, судят о России свысока и говорят о ней слова неправды, зависти и вражды.

1. Итак, русская идея есть идея сердца.

Она утверждает, что главное в жизни есть любовь и что именно любовью строится совместная жизнь на земле, ибо из любви родится вера и вся культура духа. Эту идею русско славянская душа, издревле и органически предрасположения чувству, сочувствию и доброте, восприняла исторически от христианства: она отозвалась сердцем на Божье благовестие, на главную заповедь Божию, и уверовала, что <Бог есть любовь>. Русское православие есть христианство не столько от Павла, сколько от Иоанна, Иакова и Петра. Оно воспринимает Бога не воображением, которому нужны страхи и чудеса для того, чтобы испугаться и преклониться перед <силою> (первобытные религии); не жадною и властною земною волею, которая в лучшем случае догматически принимает моральное правило, повинуется закону и сама требует повиновения от других (иудаизм и католицизм), не мыслью, которая ищет понимания и толкования и затем склонна отвергать то, что ей кажется непонятным (простанство). Русское православие воспринимает Бога любовью, воссылает ему молитву любви и обращается с любовью к миру и к людям. Этот дух определил собой акт православной веры, православное богослужение, наши церковные песнопения и церковную архитектуру. Русский народ принял христианство не от меча, не по роасчету, не страхом и не умственностью, а чувством, добротою, совестью и сердечным созерцанием. Когда русский человек верует, то он верует не волею и не умом, а огнем сердца. Когда его вера созерцает, то она не предается соблазнительными галлюцинациями, а стремится увидеть подлинное совершенство. Когда его вера желает, то она желает не власти над вселенною (под предлогом своего правоверия), а совершенного качества. В этом корень русской идеи. В этом ее творческая сила на века.

И все это не идеализация, не миф, а живая сила русской души и русской истории. О доброте, лауковости и гостеприимстве, а также и о свободолюбии русских славян свидетельствуют единогласно древние источники и византийские, и арабские. Русская народная сказка вся проникнута певучим добродушием. Русская песнь есть прямое излияние сердечного чувства во всех его видоизменениях.

Русский танец есть импровизация, проистекающая и переполненого чувства.

Первые исторические русские князья суть герои сердца и совести (Владимир, Ярослав, Мономах). Первый русский святой (Феоосий) есть явление сущей доброты. Духом сердечного и совестного созерцания проникнуты русские летописи и наставительные сочинения. Этот дух живет в русской поэззии и литературе, в русской живописи и в русской музыке. История русского правосознания свидетельствует о постепенном проникновении его этим ду хом, духом братского сочувствия и индивидуализирующей справедливости. А русская медицинская школа есть его прямое порождение (диагностичес кие интуиции живой страдающей личности).

Итак, любовь есть основная духовно творческая сила русской души. Без любви русский человек есть неудавшесся существо. Цивилизующие сур рогаты любви (долг, дисциплина, формальность, лояльность, гипноз внеш ней законопослушности) сами по себе ему мало свойственны. Без любви он или лениво прозябает, или склоняется ко вседозволенности. Ни во что не веруя, русский человек становится пустым существом, без идеала и без цели. Ум и воля русского человека приводятся в духовно творческое движение именно любовью и верою.

2. И при всем том, первое проявление русской любви и русской ве ры есть живое созерцание. . .

Созерцанию нас учило прежде всего наше равнинное пространство, наша природа, с ее далями и облаками, с ее реками, лесами, грозами, метелями. Отсюда наше неутолимое взирание, наша мечтательность, наша созерцающая <лень>(Пушкин), за которою скрывается сила творческого воображения. Русскому созерцанию давалась красота, пленявшая сердце, эта красота вносилась во все от ткани и кружева до жилищных и кре постных строений. От этого души становились нежнее, утонченнее и глуб же; созерцание вносилось и во внутреннюю культуру в веру, в молитву, в искусство, в науку и философию. Русскому человеку присуща потреб ность увидеть любимое вживе и въяве, и потом выразить увиденное пос тупком, песней, рисунком или словом. Вот почему в основе всей русской культуры лежит живая очевидность сердца, а русское ис кусство всегда было чувственным изображением нечувственно узренных обстояний. Именно эта живая очевидность сердца лежит в основе русского исторического мо нархизма. Россия росла и выросла в форме монархии не потому, что рус ский человек тяготел к зависимости или политическому рабству, как ду мают многие на Западе, но потому, что государство в его понимании должно быть художественно и религиозно воплощено в едином лице, живом, созерцаемом, беззаветно любимом и всенародно <созидаемом> и укрепляе мом этой всеобщей любовью.

3. Но сердце и созерцание дышат свободно. Они требуют свободы, и творчество их без нее угасает. Сердцу нельзя приказать любить, его можно зажечь любовью. Созерцанию нельзя предписать, что ему надо ви деть и что оно должно творить. Дух человека есть бытие личное, органи ческое и самодеятельное: он любит и творит сам, согласно своим внут ренним необходимостям. Этому соответствовало исконное славянское сво бодолюбие и русско славянская приверженность к национально рели гиозному своеобразию. Этому соответствовала и православная концепция христианства: не формальная, не законническая, не морализующая, но ос вобождающая человека к живой любви и к живому совестному созерцанию. Этому содействовала и древняя русская (и церковная, и государственная) терпимость ко всякому иноверию и ко всякой иноплеменности, открывшая России пути к имперскому (не <империалистическому>) пониманию своих задач (см. замечательную статью проф. Розова:>Христианская свобода и древняя Русь> в N10 ежегодника <День русской славы>, 1940, Белград).

Русскому человеку свобода присуща как бы от природы. Она выра жается в той органической естественности и простоте, в той импровиза торской легкости и непринужденности, которая отличает восточного сла вянина от западных народов вообще и даже от некоторых западных славян. Эта внутренняя свобода чувствуется у нас во всем: в медлительной плав ности и певучести русской речи, в русской походке и жестикуляции, в русской одежде и пляске, в русской пище и русском быту. Русский мир жил и рос в пространственных просторах и сам тяготел в просторной неестественности. Природная темпераментность души влекла русского че ловека к прямодушию и открытости (Святославово <иду на вы>. . . ), прев ращала его страстность в искренность и возводила эту искренность к ис поведничеству и мученичеству. . .

Еще при первом вторжении татар русский человек предпочитал смерть рабству и умел бороться до последнего. Таким он оставался и на протя жении всей своей истории. И не случайно, что за войну 1914 1917 года из 1400000 русских пленных в Германии 260000 человек (18. 5%) пытались бежать из плена. <Такого процента попыток не дала ни одна на ция>(Н. Н. Головин). И если мы, учитывая это органическое свободолюбие русского народа, окинем мысленным взором его историю с ее бесконечны ми войнами и длительным закрепощением, то мы должны будем не возму титься сравнительно редкими (хотя и жестокими) русскими бунтами, а преклониться перед той силой государственного инстинкта, духовной лояльности и христианского терпения, которую русский народ обнаружи вал на протяжении всей своей истории.

Итак, русская идея есть идея свободно созерцающего сердца. Однако, это созерцание призвано быть не только свободным, но и предметным. Ибо свобода, принципиальног говоря, дается человеку не для саморазнуз дания, а для органически творческого самооформления, не для беспред метного блуждания и произволения, а для самостоятельного нахождения предмета и пребывания внем. Только так возникает и зреет духовная культура. Именно в этом она и состоит.

Вся жизнь русского народа могла бы быть выражена и изображена так: свабодно созерцающее сердце искало и находило свой верный и дос тойный предмет. По своему находило его сердце юродивого, по своему сердце странника и паломника; по своему предавалось религиозному пред метовидению русское отшельничество и старчество; по своему держалось за священные традиции Православия русское старообрядчество; по своему, совершенно по особому вынашивала свои славные традиции русская армия; по своему же неслотягловое служение русское крестьянство и по соему же вынашивало русское боярство традиции русской православной государ ственности; по соему утверждали свое предметное видение те русские праведники, которыми держалась русская земля и облики коих художес твенно показал Н. С. Лесков. Вся история русских войн есть история са моотверженного предметного служения Богу, Царю и отечеству; а, напр. , русское казачество сначало искало свободы, а потом уже научилось пред метному государственному патриотизму. Россия всегда строилась духом свободы и предметности, и всегда шаталась и распадалась, как только этот дух ослабевал, как только свобода извращалась в произвол и пося гание, в самодурство и насилие, как только созерцающее сердце русско го человека прилеплялось к беспредметным или противопредметным содер жаниям. . .

Такова русская идея: свободно и предметно созерцающая любовь и определяющаяся этим жизнь и культура. Там, где русский человек жил и творил из этого акта, он духовно осуществлял свое национальное своеоб разие и производил свои лучшие создания во всем: в праве и в госу дарстве, в одинокой молитве и в общественной организации, в искусстве и науке, в хозяйстве и в семейном быту, в церковном алтаре и на цар ском престоле. Божии дары история и природа сделали русского челове ка именно таким. В этом нет его заслуги, но этим определяется его дра гоценная самобытность в сонме других народов. Этим определяется и за дача русского народа: быть таким со всей возможной полнотой и творческой силой, блюсти свою духовную природу, не соблазняясь чужими укладами, не искажать своего духовного лица искусственно пересаживаемыми чертами и творить свою жизнь и культуру именно этим духовным актом.

Исходя из русского уклада души, нам следует помнить одно и заботиться об одном: как бы нам наполнить данное нам свободное и любовное созерцание настоящим предметным содержанием; как бы нам верно восприять и выразить Божественное по своему; как бы нам петь Божии песни и растить на наших полях Божии цветы. . .

Мы призваны не заимствовать у других народов, а творить свое и по своему; но так, чтобы это наше и по нашему созданное было на самом деле верно и прекрасно, т. е. предметно.

Итак, мы не призваны заимствовать духовную культуру у других народов или подражать им. Мы призваны творить свое и по своему: русское, по русски.

У других народов был издревле другой характер и другой творческий уклад: свой особый у иудеев, свой у греков, особливый у римлян, иной у германцев, иной у галлов, иной у англичан. У них другая вера, другая <кровь в жилах>, другая наледственность, другая природа, другая история. У них свои достоинства и недостатки.

Кто из нас захочет заимствовать их недостатки? Никто. А достоинства нам даны и заданы наши собственные. И когда мы не сумеем преодолеть свои национальные недостатки, совестью, молитвою, трудом и воспитанием, тогда наши достоинства расцветут так, что о чужих никто из нас не захочет и помышлять.

Так, например, все попытки заимствовать у католиков их волевую и умственную культуру были бы для нас безнадежны. Их культура выросла исторически из преобладания воли над сердцем, анализа над созерцаием, рассудка во всей его практической трезвости над совестью, власти и принуждения над свободой. Как же мы могли бы заимствовать у них эту культуру, если у нас соотношение этих сил является обратным? Ведь нам пришлось бы погасить в себе силы сердца, созерцания, совести и свободы, или, во всяком случае, отказаться от их преобладания.

И неужели есть наивные люди, воображающие, что мы могли бы достигнуть этого, заглушив в себе славянство, искоренив в себе вековечное воздействие нашей природы и истории, подавив в себе наше органическое свободолюбие, извергнув из себя естественную православность души и непосредственную искренность духа? И для чего?

Для того, чтобы искусственно привить себе чуждый нам дух иудаизма, пропитывающий католическую культуру, и далее дух римского права, дух умственного и волевого формирования, и, наконец дух мировой власти, столь характерный для католиков?. . А в сущности говоря, для того, чтобы отказаться от собственной, исторически и религиозно заданной нам культуры духа, воли и ума: ибо нам не предстоит в будущем пребывать исключительно в жизни сердца, созерцания и свободы, и обходиться без воли, без мысли, без жизненой формы, бездисциплины и без организации. Напротив, нам предстоит вырастить из свободного сердечного созерцания свою, особую, новую русскую культуру воли, мысли, организации. Россия не есть пустое вместилище, в которое можно механически, по произволу, вложить все, что угодно, не считаясь с законами ее духовного организма. Россия есть живая духовная система, со своими историческими дарами и заданиями. Мало того, за ней стоит некий божественный исторический замысел, от которого мы не смеем отказываться и от которого нам и не удалось бы отречься, если бы мы даже того и захотели. . . И все это выговаривается русской идеей.

Эта русская идея созерцающей любви и свободной предметности сама по себе не судит и не осуждает инородные культуры.

Она только не предпочитает их и не вменяет себе в закон. каждый народ творит то, что он может, исходя из того. что ему дано. Но плох тот народ, который не видит того, что дано именно ему, и потому ходит побираться под чужими окнами. Россия имеет свои духовно исторические дары и призвана творить свою особую духовную культуру: культуру сердца, созерцания, свободы и предметности. Нет единой общеобязательной <западной культуры>, перед которой все остальное <темнота> или <варварство>. Запад нам не указ и не тюрьма. Его культура не есть идеал совершенсва.

Строение его духовного акта (или вернее его духовных актов) может быть и соответствует его способностям и его потребностям, но нашим силам, нашим заданиям, нашему историческому призванию и душевному укладу оно не соответствует и не удовлетворяет. И нам незачем гнаться за ним и делать себе из него образец. У запада свои заблуждения, недуги, слабости и опасности. Нам нет спасения в западничестве. У нас свои пути и свои задачи. И в этом смысл русской идеи.

Однако это не гордость и не самопревознесение. Ибо, желая идти своими путями, мы отнюдь не утверждаем, будто мы ушли на этих путях очень далеко или будто мы всех победили. Подобно этому мы совсем не утверждаем, будто все, что в России происходит и создается совершенно, будто русский характер не имеет своих недостатков, будто наша культура свободна от заблуждений, опасностей, недугов и соблазнов. В действительности мы утверждаем иное: хороши мы в данный момент нашей встречи или плохи, мы призваны и обязаны идти своим путем, очищать свое сердце, укреплять свое созерцание, осуществлять свою свободу и воспитывать себя к предметности. Как бы не были велики наши исторические недостатки и крушения, мы призваны самостоятельно быть, а не ползать перед другими; творить а не заимствовать; обращаться к Богу, а не подражать соседям; искать русского видения, русских содержаний и русской формы, а не ходить в кусочки; собирая за мнимую бедность. Мы западу не ученики и не учителя. Мы ученики Богу и учителя сами себе. Перед нами задача: творить русскую самобытную духовную культуру из русского сердца, русским созерцанием, в русской свободе, раскрывая русскую предметность. И в этом смысл русской идеи.

Эту национальную задачу нашу мы должны верно понять, не искажая ее и не преувеличивая. Мы должны заботиться не об оригинальности нашей, а о предметности нашей души и нашей культуры; оригинальность же приложится сама, расцветая непреднамеренно и непосредственно.

Дело совсем не в том, чтобы быть ни на кого не похожим; требование <будь как никто> неверно, нелепо и неосуществимо. Чтобы расти и цвести, не надо коситься на других, стараясь ни в чем не подражать им и ничему не научиться у них. Нам надо не отталкиваться от других народов, а уходить в собственную глубину и восходить из нее к Богу; надо не оригинальничать, а добиваться Божьей правды; надо не предаваться восточно славянской мании величия, а искать русскою душою предметного служения. И в этом смысл русской идеи. Вот почему так важно представить себе наше национальное призвание со всей возможной живостью и конкретностью. Если русская духовная духовная культура исходит из сердца, созерцания, свободы и совести, то это отнюдь не означает, что она <отрицает> волю, мысль, форму и организацию. Самобытность русского народа совсем не в том, чтобы пребывать в безволии и безмыслии, наслаждаться бесформенностью и прозябать в хаосе: но в том, чтобы выращивать вторичные силы русской культуры (волю, мысль, форму и организацию) из ее первичных сил (из сердца, из созерцания, из свободы и совести). Самобытность русской души и русской культуры выражается именно в этом распределении ее сил на первичные и вторичные: первичные силы определяют и ведут, а вторичные вырастают из них и приемлют от них свой закон. Так уже было в истории России. И это было верно и прекрасно. Так должно быть и впредь, но еще лучше, полнее и совершеннее.

1. Согласно этому русская религиозность должна по прежнему утверждаться на сердечном созерцании и свободе, и всегда блюсти свой совестный акт. Русское православие должно чтить и охранять свободу веры и своей, и чужой. Оно должно созидать на основе сердечного созерцания свое особое православное богословие, свободное от рассудочного, формального, мертвенного, скептически слепого резонерства западных богословов; оно не должно перенимать моральную каузистику и моральный педантизм у запада, оно должно исходить из живой и творческой христианской совести (<к свободе призваны вы, братья>, Гал. 5, 13), и на этих основах оно должно выработать восточно православную дисциплину воли и организации.

2. Русское искусство призвано блюсти и развивать тот дух любовной созерцательности и предметной свободы, которым оно руководилось доселе. Мы отнюдь не должны смущаться тем, что запад совсем не знает русскую народную песню, еле начинает ценить русскую музыку и совсем еще не нашел доступа к нашей дивной русской живописи. Не дело русских художников (всех искусств и направлений) заботиться об успехе на международной эстраде и на международном рынке и приспособляться к их вкусам и потребностям; им не подобает <учиться> у запада ни его упадочному модернизму, ни его эстетической бескрылости, ни его художественной беспредметности и снобизму.

У русского художества свои заветы и традиции, свой национальный творческий акт: нет русского искусства без горящего сердца; нет русского искусства без сердечного созерцания; нет его без свободного вдохновения; нет и не будет его безответственного, предметного и совестного служения. А если будет все это, то будет и впредь художественное искусство в России, со своим живым и глубоким содержанием, формой и ритмом.

3. Русская наука не призвана подражать западной учености, ни в области исследований, ни в области мировосприятия.

Она призвана выработать свое мировосприятие, свое исследовательство. Это совсем не значит, что для русского человека <необязательна> единая общечеловеческая логика, или что у его науки может быть другая цель, кроме предметной истины. Напрасно было бы толковать этот призыв, как право русского человека на научную недоказательность, безответственность, на субъективный произвол или разрушительное безобразие. Но русский ученый призван вносить в свое исследовательство начала, созерцательности, творческой свободы и живой ответственности совести. Русский ученый призван вдохновенно любить свой предмет так, как его любили Ломоносов, Менделеев, Пирогов, Сергей Соловьев, Гедеонов, Забелин, Лебедев, князь Сергей Трубецкой. Русская наука не может и не должна быть мертвым ремеслом, грузом сведений, безразличным материалом для произвольных комбинаций, технической мастерской, школой бессовестного умения.

Русский ученый призван насыщать свое наблюдение и свою мысль живым созерцанием, и в естествознании, и в высшей математике, и в истории, и в юриспруденции, и в экономике, и в филологии, и в медицине. Рассудочная наука, не ведущая ничего кроме чувственного наблюдения, эксперимента и анализа, есть наука духовно слепая: она не видит предмета, а наблюдает одни оболочки его; прикосновение ее убивает живое содержание предмета; она застревает в частях и кусочках, и бессильна подняться к созерцанию целого. Русский же ученый призван созерцать жизнь природного организма; видеть математический предмет; зреть в каждой детали русской истории дух и судьбу своего народа; растить и укреплять свою правовую интуицию; видеть целостный экономический организм своей страны; созерцать целостную жизнь изучаемого им языка; врачебным зрением постигать страдания своего пациента.

К этому должна присоединиться творческая свобода в исследовании. Научный метод не есть мертвая система приемов, схем и комбинаций. Всякий настоящий, творческий исследователь всегда вырабатывает свой, новый метод. Ибо метод есть живое, ищущее движение к предмету, творческое приспособление к нему, <исслеедование>, <изобретение>, вживание, вчувствование в предмет, нередко импровизация, иногда перевоплощение. Русский ученый по всему складу своему призван быть не ремесленником и не бухгалтером явлений, а художником в исследовании; ответственным импровизатором, свободным пионером познания. Отнюдь не впадая в комическую претенциозность или в дилетантскую развязность самоучек, русский ученый должен встать на свои ноги.

Его наука должнастать наукой творческого созерцания не в отмену логики, а в наполнение ее живой предметностью; не в попрание факта и закона, а в узрение целостного предмета, скрытого за ними.

4. Русское право и правоведение должны оберегать себя от западного формализма, от самодовлеющей юридической догматики, от правовой беспринципности, от релятивизма и сервилизма.

России необходимо новое правосознание, национальное по своим корням, христиански православное по своему духу и творчески содержательное по своей цели. Для того, чтобы создать такое правосознание, русское сердце должно увидеть духовную свободу, как предметную цель права и государства, и убедиться в том, что в русском человеке надо воспитывать свободную личность с достойным характером и предметной волей. России необходим новый государственный строй, в котором свобода раскрыла бы ожесточенные и утомленные сердца, чтобы сердца по новому прилепились бы к родине и по новому обратились к национальной власти с уважением и доверием. Это открыло бы нам путь к исканию и нахождению новой справедливости и настоящего русского братства. Но все это может осуществиться только через сердечное и совестное созерцание, через правовую свободу и предметное правосознание.

Куда бы мы ни взглянули, к какой бы стороне жизни мы ни обратились, к воспитанию или к школе, к семье или армии, к хозяйству или к нашей многоплеменности, мы видим всюду одно и тоже: Россия может быть обновлена и будет обновлена в своем русском национальном строении именно этим духом духом сердечного созерцания и предметной свободы. Что такое русское воспитание без сердца и без интуитивного восприятия детской личности? Как возможна в России бессердечная школа, не воспитывающая детей к предметной свободе? Возможна ли русская семья без любви и совместного созерцания? Куда заведет нас новое рассудочное экономическое доктринство, по коммунистически слепое и противоестественное? Как разрешим мы проблему нашего многоплеменного состава, если не сердцем и не свободой? А русская армия никогда не забудет суворовской традиции, утверждавшей, что солдат есть личность, живой очаг веры и патриотизма, духовной свободы и бессмертия. . .

Таков основной смысл формулированной мной русской идеи. Она не выдумана мной. Ее возраст есть возраст самой России.

А если мы обратимся к ее религиозному источнику, то увидим, что это есть идея православного христианства.

Россия восприняла свое национальное задание тысячу лет тому назад от христианства: осуществить свою национальную земную культуру, проникнутую христианским духом любви и созерцания, свободы и предметности. Этой идее будет верна и грядущая Россия.

Другие записи

10.06.2016. Бердяев H. А. "Истина Православия"
Христианский мир мало знает Православие. Знают только внешние и по преимуществу отрицательные стороны Православной Церкви, но не внутренние, духовные сокровища. Православие было замкнуто, лишено духа…
10.06.2016. Дуденков В. Н. "Русская идея и космизм"
Русская идея вновь волнует умы россиян. Это и понятно: Россия стоит перед очередным историческим выбором. Социально-политическое самоопределение страны детерминирует размежевание не только политически…
10.06.2016. Духовно-академическая философия
Духовно-академическая философия. В 19 в. философские курсы читались в духовных академиях Москвы, Киева, Петербурга и Казани. В сочинениях профессоров этих учебных заведений традиционные принципы богословия…
10.06.2016. И. Ильин "О православии и католичестве"
Значение православия в Русской истории, культуре духовно оп ределяющее. Для того чтобы это понять и убедиться в этом, не на до самому быть православным: достаточно знать русскую историю и иметь духовную…
10.06.2016. Соловьев В. С. "Смысл любви"
Обыкновенно смысл половой любви полагается в размножении рода, которому она служит средством. Я считаю этот взгляд неверным - не на основании только каких-нибудь идеальных соображений, а прежде всего…